Было в них одно, совершенно великое, редкой огранки благородство — гордое спокойствие духа, пред любыми обстоятельствами непреклонное. Нельзя этого ни фамилией громкой, ни титулом заочно унаследовать, а только лишь воспитать.То есть верить, прежде всего, что есть на свете сила, какую ни кнутом, ни цепью железною сковать нельзя. И верно схожесть эта, первее других чувств им открывшаяся, сроднила сразу обоих, да так, что развести их теперь, — все равно, что живое от живого оторвать...

Взгляд блуждающий, мутный, с блеском больным в омуте зрачков. И напротив такой же, только, может быть, чуть светлее. — Через пятнадцать минут в холле, у меня самолёт через два часа, не опаздывай, пожалуйста. — не оборачиваясь говорит Паша. Дверь беззвучно закрылась и внутри Муравьева все рухнуло. Снова. Как во время бомбежки. И хоть бы на стенку лезь, да только стены все вместе с потолком в крошку и глыбами раскололись. И вся жизнь — гребанный день сурка.

«потому что любовь ваша — это удар поддых, поцелуй в висок губами сухими и двадцать три ножевых»

- И я ваш. Навеки. - голос у Павла совсем хриплым сделался, артерия под тугими веревками последние свои секунды бьется. В памяти только лето знойное, мягкость вечерних сумерек и взгляд, из-под ресниц влажных - пронзительный. Во взгляде том и счастье и погибель Павла была. Две бездны, синевой Нивы до краев наполненные. И губы, от спелой антоновки сладкие...

Иван над самым лицом Кириллова вдруг повисает, и вновь губами едва касаясь, прижимается осторожно, без давления. Движения медленные, полуприкосновенные, словно в меду тянется, и от желания обоюдного, нежностью наполненного дыхание схватывает. Если все это сон, то пусть бы им вовек не проснуться.