Баки смотрит за тем, как подрагивают ресницы, как забавно он морщит нос, довольный, и внутри так светло и радостно, что щемит до боли сердце. Он целует в висок, касается мягко, заставляя перевернуться, и нависает над Гельмутом, лукаво щурясь. У того на щеках веснушки, едва заметные на фарфоровой коже, и блестят глаза.

— Мне всегда было интересно, как ощущается бионическая рука и насколько она мощнее живой, — на грани восхищения произнёс Гельмут, увлечённо изучая металлические пальцы. — Бога ради, только не покалечься. — Тебя волнует моя безопасность? — вскинул брови Земо. — Меня волнует сохранность моего тела, — фыркнул Барнс, закатывая глаза. Баки наблюдал, как его собственное тело осматривает себя прямо перед ним, и всё ещё не мог поверить, что застрял в шкуре Земо.

На столе Коннора день за днём появляется новый цветок гардении

Майлз сбежал, оставил Лондон с его шумными вечеринками, блеском огней и громкими скандалами. Беззаботная, весёлая жизнь и преданные друзья остались где-то в прошлом, и теперь Майлз, сходя на перрон парижского вокзала, вступал в новую жизнь, не зная, чего ожидать и на что надеяться в этом незнакомом, чужом городе, без друзей, без гроша в кармане, без надежды.

Часы гулко отсчитывают секунды в мертвой тишине. Этот звук отрезвляет и делает невероятно больно. Время идёт вперёд, его не остановить, не замелить, не повернуть вспять. Время идёт вперёд, и Джону тоже пора. Но он продолжает мучить себя, позволяя стуку секундной стрелки вонзаться под кожу ржавыми иглами. И вот ему уже кажется, что время замедлило свой бег, а Холмс — стóит только повернуться — где-то за его спиной. Кажется?..