Киса придвигается ближе и застывает. Смотрит из под своих длинных ресниц заинтересованно. Заинтересованно в чём? В Бориной реакции? Боря не поверит, если Кислов скажет, что не чувствует между ними «что-то». И это «что-то» не даёт Боре жить и существовать, съедает изнутри, потому что неправильно и ненужно, но так хочется.

А обиднее всего, что именно Киса не может сейчас прятаться дома, лежать в постели наедине с тугими мыслями. Да и тяжело так, холодно отчего-то. Хэнк больше не рядом. Его Хэнк теперь даже на звонки не отвечает. Сука, кто тут должен прощения просить и названивать? Киса ли? Но он всё равно звонит сам, пишет сам и около подъезда ошивается.

Зато Боря чувствует себя очень полноценным, когда Киса к нему через окно посреди ночи пробирается; когда он клеит Ване пластырь со словами «ну зачем опять в драку полез, долбоеб»; когда они смотрят глупые комедии, лёжа на диване у Кисы дома; когда Хэнк под партой аккуратно подцепляет Ванин мизинец и переплетает их пальцы между собой, прямо на уроке литературы.

Хэнк Ваню с собой в питер брать не хотел, казалось, Кисе это сейчас не нужно, от того тоскливо было до жути. хотя отлепить его от себя было бы крайне тяжело и для него самого. оно в общем-то и не вышло. Кислов в него как клещ вцепился. «либо со мной, либо нахуй не пущу никуда»

Он сам не заметил, как чувство безграничной любви засело слишком глубоко и плотно. Оно настоящее, мерзкое, и трагично-жертвенное. Боря не умеет на Кису даже обижаться по-настоящему. Это же Киса.