Фэн Синь действительно говорил, что Му Цина пора спустить с небес на землю. Однако он точно не имел в виду что-то подобное.

И хотя Му Цин заявлял, что отношения к данным сплетням не имеет, подъебывал все равно постоянно: заливался смехом и закатывал свои блядские глаза, когда Фэн Синь не очень вежливо просил заткнуться.

Фэн Синь хотел бы, чтобы оставленные на сердце Му Цина раны могли излечиться так же быстро.

В Призрачный город попал ребёнок! Да ещё не абы какой, а самый что ни на есть живой! Как же обойдутся с малышом пугающие подданные градоначальника Хуа, и что сделает дуэт, состоящий из демона и небожителя?

Что может быть хуже чем Се Лянь, тащащий себе в рот упавшую маньтоу? Правильно. Годовалый Се Лянь, тащащий себе в рот не только упавшую маньтоу, но и все остальное, что по его мнению неправильно лежит. Но это теперь забота Хуа Чэна....

— Я был рядом! Ты знаешь, что я не дал бы ей навредить тебе!Почему ты мне не доверяешь, тупица?!! — Как я могу доверять тому, кто никогда не доверял мне, — гортанно зарычал Му Цин, и если бы его глаза не были временно слепы, взгляд, отправленный в его сторону, можно было бы описать как «смертельно ядовитый».

Это уже было, как ритуал. Матери поют детям на ночь колыбельные. Фэн Синь осыпал Му Цина ругательствами и проклятьями, когда латал его раны. Что человеком, что богом.

Му Цин. Му Цин ребёнок. Фэн Синю нужно присесть. Но не здесь, потому что это спальня Му Цина. В обычной ситуации, Фэн Синь вообще не ворвался бы сюда, но **Се Лянь попросил**. Му Цин сидит в луже спальных одежд, шелковистые волосы падают на глаза. Надувшись, он пытается их смахнуть. Рука даже не высовывается из рукава. Он надувается ещё сильнее. Фэн Синь, возможно, издает звук, похожий на кипение чайника и садится прямо там, где стоит. Потому что нахрен стулья и приличия.