Это должна была быть командная поездка, чтобы исправить заявление Кевина о том, что он никогда не катался на лыжах, но когда остальных засыпало снегом, а его засыпало снегом вместе с двумя людьми, которых он месяцами избегал, уклонялся, игнорировал, это оказалось настоящим кошмаром. Не то чтобы он когда-либо говорил об этом Нилу и Эндрю. Что ещё хуже, он (к сожалению) вроде как, может быть, немного влюблён в них. Не то, чтобы он когда-либо говорил им об этом.

— Ты делаешь только то, что тебе сказали. Да или нет? Неожиданность этой фразы слегка удивила Кевина, и он замер, обдумывая её. Оба его парня терпеливо ждали ответа. Дэй, расслабившись, ответил: — Да.

Первая мысль Кевина, когда он просыпается – почему ему так холодно и жарко одновременно. Вторая мысль Кевина – это не мысль даже, это легкий трепет, вызванный осознанием того факта, что он уснул в обнимку со своими парнями. или Кевин просыпается в довольно неловком положении, а его парни решили поиздеваться над ним в лучшем из смыслов.

Мы курим на крыше, а ты сидишь рядом. Ты ненавидешь запах дыма, но ты все ещё рядом. Ты просто хочешь быть рядом. И мы хотим, чтобы ты был рядом.

Кевин выжат. Выжат целиком и полностью, и прямо сейчас он теряет единственную надежду на собственную свободу. Но Кевин даже не подозревает, что свобода настолько близка.

Кевин закрывает глаза и просто растворяется в чужих руках. Думал ли он, что некогда знакомый ему Натаниэль Веснински – мальчик-проблема не покинет его жизнь даже после его выпуска? Даже после побега Дэя? Определенно нет. И Кевин определенно рад, что все сложилось именно так.

Иногда болит так, что не помогают никакие обезболивающие — потому что боль, плотно укоренившись в голове, пожирает изнутри. Когда такая боль пускает внутрь тебя едкий чёрный дым, важно, чтобы рядом был кто-то, кто сможет стать маяком, осветить путь и вытереть кровь с саднящих ран. Лучшее лекарство от боли для Кевина — Эндрю и Нил. // Или: спустя два года после перелома у Кевина снова начинает болеть левая рука, и он — в панике.

Кевин просыпается по ночам и лежит в холодной, до судорог пробирающей темноте, потому что его душат чужие руки. Эти руки — олицетворение его наивности, всех его попыток доверять, они сжимают снова и снова, заставляя задыхаться, жадно хватать воздух бледными и пересохшими губами. Он не может пошевелиться: просто ждёт, пока это пройдёт и свежий воздух снова ворвется в лёгкие. Иногда ему страшно, что однажды он просто не сможет снова начать дышать.