— Мне нужна твоя помощь. У отца скоро день рождения, а у меня совершенно нет идей. Выручай, — прозвучало больше приказом, нежели просьбой.

До ужаса, до отвращения не любила ссоры. Ссорились часто и, как любая мудрая семья, в своих острых перепалках становились только дружнее, нежнее, внимательнее друг ко другу. Но такие — упрекающие, недосказанные, остающиеся недобрым многоточием — не выносила. Боялась возможного отдаляющего расстояния между собой и своим невыносимым. Потому что когда-то отвоёвывали каждый миллиметр близости. Разменивать её на мелочные препирательства было бы предательством.

— Итак, — вновь послышался голос извне, и она подняла глаза, полуживые, пустые, безумные. — Кто ещё был причастен к убийству? — Ему стало хуже, — сказала она невпопад. — Он опять умирал. Я должна была просто сидеть и ждать?

— Ген, хватит… — смеялась, а он всё терзал её грудь и ключицы до алых отметин, ласкал живот и гладил спину, ища шрам как вовсе не страшный изъян, а сокровище; как не бессмысленность трёх операций, а счастье, что где-то под ним бьётся сердце.

Ее прорвало. Слова лились из Ирины бурным потоком, периодически превращаясь во что-то совсем уж несвязное, но смысл был один: она сожалела, тосковала по тому, что было в их отношениях и что они потеряли. И, кажется, их временное воссоединение в кабинете, так и не приведшее к примирению, только приблизило ее к краю пропасти.

Шесть дней, когда Гена утверждает свою любовь к Ире, и один, когда Ира доказывает, что им нельзя считаться: она всегда побеждает. Даже если счёт 6:1. Она любит. И очень сильно.

Женщина-провокация. Его хитрое очарование и невинное безумие. Он несомненно знал, что ей уже не было ни тревожно, ни боязно, ни холодно, чтобы прижиматься к нему словно в отчаянной попытке согреться, и во взгляде с поволокой остался совсем не страх... Но как выдержать, как не удовлетворить эту просьбу?

Геннадий узнал бы её по глазам, по голосу, по походке, по силуэту и теперь — через тридцать лет после того, как она уехала. И не вернулась, и больше никогда не позвонила. Но зачем она приехала — зачем теперь? И нужно ли ему её узнавать? Fremde Frau. Так давно... Ирина ведь давно для него чужая жена.

В Склиф устраивается молодой врач, но Павлова видит в нем не просто хирурга.

Осень — любимое время года автора, и именно поэтому мой герой тоже любит эту прекрасную пору. Любит также сильно, как жизнь, и, конечно, свою Егорову.

«Жизни после пятидесяти нет?» – вопрос, который стал ключевым в жизни Ирины, когда она поняла, что все эти годы жила чужую жизнь в совершенно чужом городе. Страшный возраст, который стал для героини переломным. Или, может, пришло время определить и понять, какова настоящая ты?

Быть неправой неприятно, досадно. Признаваться в ошибках, может быть, даже труднее, чем в любви. Только неизбежно. Как было неизбежно и прийти к нему. Вернуться. Туда, откуда однажды убежала и не объяснилась. Вернуться не за очередным расследованием, а за искренностью. Забытой и, может быть, слишком долгожданной.

«Так и не знаю: победила ль? Побеждена ль?» — писала Марина Цветаева. Но Ирина Алексеевна никогда не мечтала быть лирической героиней любовной поэзии. Только ни осень, ни герой её больной, совсем не поэтической любви так и не спросили, о чём она мечтала.