Черт его знает, почему он продолжил заниматься этим дерьмом. Почему не остановился, когда заметил, что Чэн Сяоши стало хуже. Почему не остановился на одном деле, как и договаривались на берегу. Может быть, ему хотелось порадовать Чэн Сяоши. Того и хлебом не корми — дай залезть в какую-нибудь пакость. Может быть, лукавые глаза Чэн Сяоши имели над ним гораздо больше власти, чем Лу Гуан — над ситуацией.

Он смотрит на Чэн Сяоши и видит огонек жизни, гоняющий кровь по его венам. Никаких кровавых разводов на его одежде. Никакой мертвенной бледности на утонченном лице. Лу Гуан слушает тихое сопение и не может отказать себе в удовольствии дотронуться до Чэн Сяоши. Кончиками пальцев он проводит по его теплой руке, по плечам, по мягким растрепавшимся волосам. Задерживается на шее, чувствуя биение пульса, и считает удары. Один. Два. Три.

Он делает, что должен. Он избавляет Чэн Сяоши от страданий.

Иногда у Чэн Сяоши получалось ловить те моменты, когда его правый глаз вдруг вспыхивал небесной синевой. Будто светился изнутри. Юный Чэн Сяоши не боялся этого, ему наоборот не терпелось узнать, что же это за волшебный человек такой — его вторая половинка. Соулмейт-ау, где левый глаз — твой, а правый — твоей половинки.

Чэн Сяоши сверлил взглядом верхнюю полку, на которой время от времени ворочался Лу Гуан, и выдыхал, давясь слезами, неслышное «люблю тебя». Ему хотелось прокричать это в лицо Лу Гуану, наблюдая, как невозмутимость сменяется удивлением — а Лу Гуан вообще удивится? — и наконец-то обнять его так крепко, чтобы кости затрещали. Вместо этого он судорожно зажимал себе рот, пытаясь утереть влажные глаза подушкой, и падал в зыбкую темноту снов.