Каждый вечер они проводят вместе, общаясь в приватном чате. Им уютно вдвоём. Они знают друг о друге всё. Почти всё. Кроме одной-единственной тайны, которая стоит между ними каменной стеной.

— У меня горло болит — ты помнишь, нет? — Угу… — Сосредоточенно подползает ближе, и я послушно опускаюсь на подушку, что абсолютно дебильно лежит. Неудобно. Скоро начнёт ныть шея. — Но язык же у тебя не болит?

— Илья? — зовёт сонно и растерянно. Совсем как лет семь назад, когда шароёбился как неприкаянный по первой съёмной и не мог к ней привыкнуть. — Там кровать сломалась. Можно я тут посплю?

У Митчелла на запястьях шрамы, грубые и ещё не зажившие. Спрятанные под длинными рукавами. Митчеллу снятся кошмары, от которых он просыпается каждую ночь, кричит и тяжело дышит, глядя в темноту комнаты. Митчелл не любит прикосновений к себе. Он не ездит в автобусе или метро. Соскребает последнюю мелочь и заказывает такси. Митчелл хмурый и дёрганный шестнадцатилетний подросток. Не поломанный, но надломленный до глубокой трещины внутри.

Это еще что?! — охаю я, в изумлении наблюдая за тем, как Витька затаскивает в мою гостиную огромную елку. Настоящую! Снег падает на ковер с веток, с Витькиных плеч, тает на волосах. Я выбираю меньшее из зол и перехожу в наступление: — Ты опять без шапки по улице таскался?!

— До-ок, у нас подарок! — кричит из-за двери Марко. Вильям, захлопнув журнал записей, взрывается: — Я ещё с предыдущим не разобрался! До сих пор не знаю, что с ним делать! — Любить, — хмыкнул сидящий на кушетке Шеридан, складывающий оригами из какого-то документа.

Среди тревог и вечной грусти стань мне антидепрессантом©