- Что будете заказывать? – из головы моментально вылетело все, чему ее учили, кроме этой фразы, поэтому Джинкс с надеждой смотрела на мужчину, старательно при этом запоминая то, как он выглядит. Чтобывечерком было на что вздроч… - Новенькая? – с полуулыбкой спросил мужчина, бросая взгляд на вернувшего себе самообладание Экко. Тот кивнул, широко улыбаясь (но не так широко, как Джинкс ранее, все-таки в отличие от нее парень не хотел залезть мужчине в штаны).

- Джинкс? – голос Силко вернул ее к реальности, заставив вздрогнуть. – Так что с эскизом? – повторил он свой вопрос, надевая вторую перчатку на руки. Несколько раз моргнув, девушка широко улыбнулась и кивнула на маркеры для тела, лежащие рядом с иглами, и на словно детский рисунок, выполненный неумело, быстро, впопыхах. Джинкс не привыкла выводить линии, сидеть над ними кропотливо. Это не бомбы, от которых зависит твоя жизнь. Это украшение, порыв души. И метка, которую Силко оставит на ней.

Силко тяжелый, Силко холодный. Совсем не такой, каким Джинкс привыкла его видеть и чувствовать.

Джинкс любит заунскую музыку — быструю, заводную, энергии в которой столько, что та вызывает у нее приятную толпу мурашек от спины до макушки и заглушает чужие голоса в ее голове, когда те приходят. Та музыка, которую привык слушать Силко, полная этому противоположность. Такой ритм больше бы подошел для приемов в самых богатых районах Пилтовера (как будто сам Пилтовер не состоит из заевшейся знати), но Джинкс не решается произнести это вслух и вовремя прикусывает язык.

Силко видел шиммерных зависимых — и всегда тешил себя мыслью, что уж он-то точно не такой. Он делает инъекции, да. Но лишь потому, что ему нужно время от времени обезболивать старую травму. И всё. Он контролирует себя и сможет остановиться в любой момент. По крайней мере, так ему раньше казалось. || садистка Джинкс / мазохист Силко

Должно быть, это так глупо — слепо доверять кому-то кроме себя, после всего, через что он прошел. Но Силко позволяет себе подобную глупость, и жадно хватает ртом воздух, чувствуя тяжесть Джинкс на своих коленях и ее горячее дыхание на коже.

Сознание постепенно начинает проясняться, и теперь в ее голове ураган вопросов. Неужели это был сон? Неужели все, что происходило, на самом деле не по-настоящему? Всего лишь игра ее больного мозга.

О, Джинкс. Ты и есть мой наркотик. Ты — моё «мерцание».

Она даже завела привычку – невзначай прижимать ухо к его груди и слушать как за ребрами, жгутами мышцы и кожи работает небольшой моторчик, гоняя кровь по организму.

Крошка дочь к отцу пришла, и спросила кроха: мама - анархия, папа - стакан портвейна?

После того, как Джинкс поджигает Пилтовер, последнее, что ей остаётся — это позаботиться о теле Силко.

Она ищет точку отсчета - откуда началась ее безумная жажда быть рядом, быть для Силко всем. И это не так-то просто.

И почему не отталкивает сейчас, когда Джинкс липнет клейкой лентой, прижимается впритык, и находит подрагивающими в пьянящей отваге и глубинном волнении пальцами жар чужой кожи.

— Джинкс, — тихо повторила она эхом, точно пробуя это имя на вкус. — Ты будешь звать меня так.

В какой момент запросы Джинкс из составляющих для взрывчатки, мелков, фломастеров и красок в баллончиках превратились в требования близости, Силко хорошо помнил.