Один вечер в старой общаге.

— Если в тебе гетеросексуал проснулся, то будем прощаться, — шутит Минхо. На чуть более глубоком уровне думает, что в таком случае либо привязал бы Джисона к батарее навеки, либо сменил бы гардероб. На яркий, рюшистый и, прости господи, девчачий. Он и сейчас не против поиграть, но ломает комедию лишь ради того, чтобы насытиться чужими мольбами, потому как это единственный вариант услышать их от Джисона, ведь когда дело касается постели, молить начинает Минхо.

— П-попробуешь? — слова звучат хрипло, почти шепотом, но в их неприкрытой пошлости есть своя особенная сила. Они обжигают язык Джисона неожиданностью, и сам он заходится пекущим щеки румянцем, стыдом. Тишину комнаты тут же нарушает громкий чмок. Минхо, сгорбив спину, вытягивает шею и припадает губами к мокрой футболке, облепившей твердый сосок, извергающий сладкую жидкость. Он не сосет, лишь целует и облизывает, ласкает, но даже это заставляет Джисона дрожать на волне экстаза.

Джисон хотел разбудить Минхо минетом, но в итоге с удовольствием посидел на его лице.

— Терпи, детка, — бархатным голосом шепчет Джисон, прижимаясь к сгорбленной спине. — Сегодня ты родишь мне маленьких динозавриков. Глаза Минхо режет от яркого света, ведь повязка медленно спадает с лица, а пальцы выскальзывают из его тела. Напоследок Джисон мажет скользкими подушечками по ягодице и отпускает его. — Таких, которых ты будешь греть внутри себя, — тягуче шепчет Джисон, хватая часто моргающего Минхо за подбородок, чтобы развернуть его лицо к открытой коробке.

Именно в один из таких моментов, когда тени двигались по его лицу, он приоткрыл глаз и заметил их. Милые ножки. Минхо меньше всего интересовали ноги, когда дело касалось тела, он больше любил задницы, а ноги иногда даже пугали его. Но что-то в этих конкретных ногах привлекло его внимание, и он не мог отвести взгляд.