Ники осторожно снял с себя шорты, не торопясь, не нарушая напряжённого ритма. Он оседлал старшего, словно играя в образ, который так ярко возник у него в голове — ковбой, скачущий в закат на своем коне. Но сейчас это был не образ. Это было желание быть ближе, быть принятым.

Сонхун прижал Ники к спинке дивана, ловя его взгляд — дерзкий, немного пьяный, но слишком честный. — Ты всегда так смотришь, будто хочешь врезать... или поцеловать. — А ты всегда лезешь ближе, как будто не знаешь, чего хочешь, — Ники ухмыльнулся, облизав губы. — Хотя, кажется, знаешь слишком хорошо.

Сонхун вырос в церкви — среди икон, свечей и слов, в которые он не верил. Ники был частью этого мира с самого детства — тише всех, ближе к алтарю, слишком правильный. Они знали друг друга с малых лет, но теперь — шестнадцать, и что-то меняется. Желание прорастает там, где должно быть только смирение. И в этой кладовке за занавесью, среди пыли и воска, они находят то, что боятся назвать. Грех? Или единственное настоящее, что у них есть? “Тогда мы сделаем это тихо. Как молитву.”

– Мы выберется, правда? – С отчаянием сказал Ники. – Я уверен, мы выберемся.

Сонхун дрожит. Он почти не чувствует пальцев — кровь на бинтах проступает уже второй раз за вечер, но он всё ещё держится за последнюю нитку, что осталась — за Ники. Комната тихая, но в голове у него орёт: «Почему он так со мной?.. Почему я недостаточно?..»