И у Лют до скрежета зубов от этой тупейшей информации мигрени и нервный тик. Вегги и Лотти. Лотти и Вегги. Два сапога пара. Один кроссовок с разноцветными шнурками, заплетёнными в какой-то детский цветок, и второй — железный сабатон, начищенный, кровавый, состоящий из невероятно острых лат, кое-где измазанный в грязи, мутный, помятый, но так сильно притягивающий взгляд, одним своим видом дающий понять, кто его хозяйка. Уж точно не мямля-лесбуха. Не Лотти. Не грёбанная Лотти.

Инвизигал сосредотачивается слезящимися глазами на Блонди. Та лежит, корчится, пытается хотя бы привстать, но получается только нарабатывать дополнительные порезы и рвать перчатки кусками кирпичей. Она выглядит инородно. Кортни никогда бы не подумала, что увидит Блейзер такой побитой. В самый обычный день, то есть вечер, когда она пыталась просто успокоиться от распирающей самоненависти, самопостыдности.

У Лилит бешеный взгляд той, кому нечего терять, резкая крепкая хватка на Розиных плечах, оставившая мрачный след, и улыбка до ушей. Рози не хочет смотреть, но и не может отводить взгляд: слабость. Корчит лицо, хмурит брови до носа, которого у Рози нет (отпал, ха!), прикрывает от боли и раздражения глаза.

Шарлотта тонко замечает всё. Как молчат абсолютно все, как Эмили озадаченно оглядывает лист, пребывая где-то не тут, как Вагата посматривает на Лют и Чарли, но не вмешивается, только сильнее сминает бумагу. Как им до приезда осталось три минуты, как концерт начнётся через час. Как ещё три дня назад был выпущен тизер новой песни, из-за которого поднялся целый вой. Как у Чарли сердце мёртвым грузом упало в пятки. Вот оно, разочарование.

Для одной только Серы пришлось писать огромный отчёт со всеми соображениями, возможными развитиями ситуации, наблюдениями и планами битв. Их образование, столько десятилетий бессмысленного обучения, наконец-то понадобилось, и все взбодрились. Лют стало чуть лучше, и она действительно начала думать, что всё, что осталось, это выпросить на собрании одобрение плана и всё начнётся. И всё закончится. Закончилось, блять.

У Майи вместо мозгов и поломанных от учёбы пальцев только респираторы, краски и скетчинг. Всё жёлто-красное, в глазах у неё огни, а сердце с придыханием колотится из раза в раз быстрее: обратно, туда, где спёртый воздух, мост и железнодорожные пути. Даже парочка тойеров не кажутся ей чем-то страшным, пока они не возвращаются к ней с криками, руганью и изрешечёнными кровью лицами. Пока они не взмывают вместе с ней вверх, к стальным тросам, на летающих-светящихся досках, унося ноги прочь.

Песни бесят своей несуразностью: ты уж выбери, либо мы сегодня верим в светлое будущее, либо жалеем себя и, желательно, свою страну, потому что бабушка любила жалеть именно её, родной Союз, родные знакомства и руководства. Ефросинья сглатывает. Нет. Её нет. Ни бабушки, ни Союза, никого из них нет. Потому она и здесь. Одной уже невыносимо.