В то утро в лесу она встретила не Фридриха.

Люди часто говорят, что «жизнь полна выбора», но никто не говорит про страх. Страх настолько сильный, что чувствуешь себя запертым в клетке с острыми шипами, медленно и мучительно сдавливающими и без того остановившееся сердце... Взгляд безжалостных ледяных глаз обер-лейтенанта не предвещал ничего хорошего. Судьба Теодоры Эйвери уже была решена.

Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу.

Теодора Эйвери действительно ненавидела Альберта Нойманна. Хотя бы потому, что даже видя все проявления его черной, как адская копоть, души, она тянулась к нему. Тянулась, будто глупый мотылёк на ледяное пламя, что излучали его кошачьи, вечно зло прищуренные глаза. Тянулась, даже зная, что, возможно, этот огонь — последнее, что она увидит в своей жизни. AU: Теодоре внезапно выпала возможность взять у ненавистного Нойманна интервью...Последствия которого оказались для неё весьма неожиданными.

«Это же просто жуткая грязь, разве ты не чувствуешь кожей?»

Теодора никогда не надеялась на счастье со своим истинным, ведь первые шрамы на её теле начали появляться, когда ей было всего четыре. Путь, который начинается с увечий, не может закончиться красиво. || Ау, в котором человек носит на себе все шрамы родственной души. До определённого момента.

Я не плакала никогда — ни перед друзьями, ни перед ним, но он знал, что мне плохо, плохо от этой нашей связи, от моей привязанности к нему, от того, что я переступила все свои принципы, — и опускался на колени прямо передо мной, втаптывая непомерную германскую гордость в пол (словно говоря: не ты одна пошла против своих принципов), убирал сигареты из рук и, целуя мои дрожащие пальцы, шептал на своём: «Du bist einwandfrei, Teodora, einwandfrei, du bist ein Engel, hör mir zu, hör zu».

– Herr General, позвольте небольшую вольность, – заговорил Нойманн. – Самый меткий сегодня… позволяю. – Пусть моя американка его пристрелит.

— Вы просто невыносимы, обер-лейтенант.