На земле входил в свои права новый, 1850 год от рождества Христова. Соединённые Штаты Америки сияли золотом Калифорнийской лихорадки, жизнь била ключом. Народ был доволен, сыт и богат, и для Винсента это было идеальное время для его расцвета.

Воксу нравится Аластор. Аластору нравится быть богом, на которого молятся, кощунственно матерят и болезненно дрочат.

X завершил рисунок. — Теперь ты мой, — тихо сказал Вокс. — Ты принадлежишь мне. Если кто и посмеет тебя тронуть, кроме меня, — я уничтожу его. Только я имею право видеть тебя таким. И теперь напоминание обо мне - останется с тобой на всё твоё оставшее существование Ал.

Винсент был в бешенстве. Очередной самодовольный конкурент решил унизить его в прямом эфире, и Винсент был настроен на то чтобы эта ночь стала последней для смуглого недоумка. Но увиденное ночью заставило его сменить свой взгляд на радиоведущего, который с леденящим спокойствием расчленял труп другого шоумена. Какой-то странный огонек разгорелся внутри Винсента, и он решил наказать того по-другому.

«Бляяяять» — вопил он, схватившись за прямоугольную голову. И снова это чувство по всему телу! В груди, в животе, в ногах — повсюду этот трепет, эта бурлящая ненависть, это вожделение, смешанное со страхом и искренним, будто бы подростковым волнением. Те самые «бабочки в животе»? Что ж, будем надеяться, что это просто случайно залетевшая во время завтрака у Валентино моль. Потому что ничего позорнее, чем трястись перед Аластором, Вокс представить не мог.

Сейчас решится главная дилемма его души последних тридцати лет: смог ли он очаровать Аластора настолько же, насколько Аластор очаровал его?

Аластор тянется к дневнику. Вокс… отдает, особо не противясь. Аластор не знает точно, почему, но догадывается: что-то в этой тетрадке есть такое, о чем Вокс хочет рассказать, но по какой-то причине этого не делает.