— Иногда ты поступаешь со мной слишком подло, — тихо шепчет Кавех и едва не прикусывает язык, осознав, что именно только что произнёс. Лучше быть пьяным, чем до смерти уставшим. Так, по крайней мере, он болтает без умолку безобидную правду всем вокруг, а не аль-Хайтаму. Потому что есть вещи, о которых не принято говорить вслух.

Аль-Хайтам просто хотел, чтобы этот невозможно долгий день наконец-то закончился. Но Кавех, как выяснилось, плевать хотел на его желания и снова умотал в пустыню, несмотря на то, что вернулся он оттуда совсем недавно. И секретарь, стиснув зубы, рванул за ним. Он даже не представлял, чем это закончится.

— С чего ты взял, что я ненавижу тебя? — Что? — Кавех спрашивает истерично, почти с вызовом, поднимая голову от неожиданности этого вопроса, но лицо Аль-Хайтама абсолютно не меняется, будто не перед ним Кавех частично обнажил душу, будто не перед ним расплакался. — Ты сказал, что я тебя ненавижу. Это не так, — повторяет Аль-Хайтам ровно, и ничего в его позе не меняется, даже волос из причёски не выбивается.

Аль-Хайтам разбирается во многих вещах, но отнюдь не в человеческих отношениях — ну, не в той их части, которая про выстраивание на основе симпатий. На самом деле, он даже не уверен, что способен чувствовать в этом направлении и в нужной мере, но факты — а аль-Хайтам привык опираться на них — таковы, что он всё-таки стоит перед Нилу и мнётся, пытаясь попросить совета, как... выказать симпатию Кавеху. Всё равно, что акт спектакля-фарса.

– Кажется, ты тоже не хочешь быть здесь, – ответ отыскать было не сложно. – Не хочу. Она посмотрела на мокрые, слипшиеся волосы. Они больше не торчали в разные стороны. Под дождём прядки попросту прилипли к мужскому лицу, позволяя каплям стекать с них прямо к подбородку вниз. Это… давило холодом. Почему-то, на какое-то мгновение, Люмин стало некомфортно. Пришлось сделать ответный благодарный жест. Ну почти. Она мазнула кончиком лезвия по изящной шее и закатила глаза.

Итэр однажды сказал, что никогда не видел сэра Кэйю пьяным. Розария подумала: "И слава Архонтам".

И знала бы Люмин, насколько дерьмово ощущал себя Скарамучча, когда видел её с улыбкой на лице в окружении друзей. Он всегда был рядом с ней, но никогда не имел и малейшего права притронуться. Проиграв ей и Дендро Архонту в Сумеру, Скарамучча сидит в Храме Сурастаны и, кажется, впервые готов раскаяться в своих грехах.

— Ты сделала ошибку, Люмин. — И какую же? — Ту, за которую обычно следует наказание. — Я не вижу у тебя ни кандалов, ни приговора. — О, я давно отказался от грубых инструментов. Предпочитаю… более точные методы. — Например? — Скажем так: я умею заставлять людей терять дар речи, даже не повышая голоса. — Ты угрожаешь? — Язык используют не только для разговоров,— он посмотрел на неё снизу вверх, до талии. — Теперь ты понимаешь, что я имею в виду? О, Архонты... Да... она поняла.