К Кэйе во снах стал приходить человек, пахнувший виноградным соком, мускатным орехом и кедром. Этот образ был — сплошная эмоция, далекая, кусающая, но родная. За ним последовали изображения — отдельные кадры чужих детства и юности, и чем больше Кэйа погружался в сны, тем сильнее не хотел покидать мир ночных видений. Быть может, память о прошлой жизни вдруг пришла к нему?

Дилюк хочет верить, что это ошибка, и эта вера вспыхивает в голове, как спичка, чиркнувшая о коробок. Может, это шутка? Просто глупое совпадение. Кэйа сейчас дома. Или в баре. Или в любой другой точке этого города, только и точно — не здесь. Но спичка догорает, обжигает пальцы, и надежда гаснет, оставляя после себя запах серы и пустоту. Что-то до глупого слезливо-стыдное толкает его в грудь при виде растрепанных по белой подушке синих волос. Его пожирает паника.

Схватив со стойки наполовину полный бокал, Дилюк влил в полураскрытый рот Кэйи хмельной напиток, и жидкий дурман пленил губы, гранатовой негой обрамляла контур подбородка, услаждая нежность изгибов шеи. Вкушая алкоголь с чужих губ, бармен отправил полусогнутые пальцы вниз до поднятой диафрагмы, путая в тягучей ночной мгле мысли.

Сборник коротких историй, вырванных из жизни сцен, не связанных между собой, но построенных из нередко сложных и часто трепетных взаимоотношений, иллюзорных моментов счастья, путаных мыслей и чувств.

- Шин-чан, тебе принести одеяло? - Нет, не надо. - Замерзнешь ведь! - Гороскоп сегодня у меня удачный, талисман со мной.

Мидорима думает, что Такао – безмозглый идиот.

Каково это - начать свою жизнь с чистого листа, не отпуская при этом отравляющих сознание воспоминаний? Убеждая себя день ото дня, что ты в этом мире лишь инструмент для свершения чьих бы то ни было поручений и просьб. Убеждая в безэмоциональности и отчужденности, при этом понимая, что с каждый днем лишь все больше погружаешься в собственную ложь. Остается только лишь ждать и верить, что однажды тебя позовут и, даже не догадываясь об этом, спасут от злого рока...

Безусловно, они виделись множество раз за последние годы тщетных попыток Дилюка поймать Кэйю, и каждая встреча, столь мимолетная и туманная, будоражила кровь, толкала на сплетение новых нитей расследования, на безудержный поиск преступника, и Рагнвиндр временами сам терялся в догадках, чего требовала его неутолимая жажда — победы детектива в затянувшейся дуэли или очередного свидания, что алыми всполохами отпечатается на кромке сознания и взорвет тысячи бомб в сердце.

— Неужто заплутал, алый сокол? — смех перезвоном взвился к склонившимся костям ветвей и серебристой росой рассыпался по карминовым лепесткам у ног. Хитрый лисий прищур мелькнул в темноте. — Как ты думаешь, бедная птичка, подойдёт ли мне роль такадзё?

Кэйе нравилось любоваться собой в объективе камеры, пока Дилюк ловил ракурсы и тонул в сапфировых омутах, запечатляя изгибы обнажённого тела, карминовые мягкие губы, взмах чёрных ресниц. Нередко Рагнвиндром овладевало желание почувствовать восторг лишних глаз, показать всему миру эту томную и волнующую красоту, но что-то внутри противоречило страстному порыву: он жаждал поделиться своей пьяной одержимостью также, как и хотел, чтобы никто не видел эти фотографии, за исключением его глаз.

Скарамучча ощущает вину, когда слышит чужой задушенный кашель, но тут же раздраженно цокает языком и бьет снова — сам виноват. Это его выбор: получить в лицо, обтереть кровавую струйку и все равно остаться, как пес на цепи. Никто Кадзуху не держит. Разве что за горло в три часа ночи, когда Скарамучча вбивает его в кафельный пол до синяков и до одури сладких стонов. Или за волосы, когда Кадзуха сжимает горло вокруг головки его члена. Или за идиота. Но это уже совсем о другом.