— Поэтому я поступил в этот чертов колледж, Ева. – поднимаю взгляд, в котором сейчас нет ничего, кроме боли. — Я хотел научиться рисовать как она. Я хотел закончить её работы. Доделать то, что не успела она. Не успела из-за меня, понимаешь?..

Мои глаза распахнулись шире, когда я поняла, что сделала. Рука парня замерла на месте. Со страхом смотрю на него. Дилан медленно переводит внимательный взгляд со своей руки на меня и обратно, осмысливая то, что случилось. — Ани.. – кажется, его голос словно охрип. – Подними рукава. Я отчаянно замотала головой из стороны в сторону, прижимая руки к груди. Он понял. Господи, он понял.

— Я рядом. Я здесь, малышка.. – он осторожно прижимает меня к себе, баюкая словно ребёнка. А я цепляюсь за него так, будто он сейчас являет для меня саму жизнь. Будто он последний оплот света в бесконечной тьме. Будто в нём одном сейчас хранится весь мой мир. — Ты нужна мне.

— Дилан.. – тихий шёпот. Едва успеваю поймать её прежде, чем она упала на подкосившихся от шока ногах. Смотрит на меня так, будто не верит, что это правда я. В распахнутых глазах сейчас столько страха и отчаяния, что у меня сжимается сердце. Прижимаю к себе её хрупкое тело, сотрясаемое в рыданиях, пытаясь убедиться, что с ней всё в порядке. Насколько вообще может быть в порядке после всего произошедшего. Зарываюсь пальцами в её волосы, и с ужасом понимаю, что на них остаётся кровь.

— Меня зовут Киан. Я перелез через забор. От этих абсурдных слов всё-таки поднимаю глаза на него. Он сделал что? — Это закрытая школа для девочек. – качаю головой, пытаясь донести очевидное. — Тебе нельзя тут находиться. — Я знаю, что это. – он взъерошил тёмные волосы, ухмыльнувшись. — Потому и пришел.

Я устало наблюдал за ней, пытаясь понять: что, чёрт возьми, творится в её голове? Согласно закону Мёрфи, если что-то может пойти не так – оно пойдёт не так. С Эви не так было всё, абсолютно. Слишком замкнутая, слишком тихая, слишком молчаливая, слишком безрассудная. В ней всё было слишком. И это раздражало так сильно, что временами мне хотелось придушить её.

В какой-то момент я понял, что, пожалуй, кофе, приготовленный ею, был менее горьким. Своими действиями, временами нелогичными, она смогла затянуть раны, оставшиеся после смерти матери. И сделала это столь ювелирно, что я даже не понял - когда вместо зияющих ран остались лишь саднящие шрамы?