Мне больше не придётся собирать чемодан и рыскать по съёмной квартире, обшаривая теперь уже пустые и тоскливые ящики. Не придётся смотреть на город в последний раз, проезжая по нему на такси, читая надписи, впитывая цветные дома, считая памятники, поставленные внутри дорожного кольца. Мне не придётся запоминать уколы твоих гладких когтей по пальцам, когда ты уснул, а я не могу отпустить руку и гляжу, гляжу из окна на уносящиеся самолёты, и внутри всё взлетает с ними, но больно и тревожно, до дрожи. Мне не придётся плакать в аэропорту — но это, конечно, спорно, ведь аэропортов я ещё навидаюсь — но не придётся больше плакать из-за тебя. Не нужно будет вцепляться до смерти в твою руку, потому что я не могу идти сама, потому что сгибаюсь от всхлипов. Мне не придётся есть помидорку со слезами на глазах и тем более — рыдать над чизбургером, понимая, что он последний в этом году.
Мне больше не придётся обнимать тебя через ограничительную ленту. Мне не придётся искать тебя в толпе. Искать раз, два — ты не оборачиваешься больше — три, и вдруг не находить на третий, самый дорогой, последний. Из-за которого всё и обрывается внутри. Из-за которого я не могу читать названия терминалов, расплывающихся между ресниц. A, D, F — какая разница, если там не будет тебя, если мне нельзя развернуться, если даже заплакать — заплакать! — нельзя, потому что кругом люди, не ты, и люди не любят, когда я плачу, и нужно сдержаться.
Мне больше не придётся не спать полполёта, потому что я не могу не думать, а глаза всё слезятся, салфетки уже кончились, и даже у проводниц не попросить ни одну. Не придётся огрызаться на тётю, ибо буду думать, что она насмехается, а не сочувствует своими вопросами. Я больше не прочитаю две трети Крёстного отца только потому, что иначе закричу на весь самолёт, иначе меня разорвёт прямо здесь, голова расколется надвое.
Мне больше не придётся блевать в машине родителей по дороге домой. Эта неудобная правда, но меня всегда тошнит по возвращении, потому что восемь часов — перелёт, три — поездка домой, ещё где-то два — до того, как я разрою все вещи, разорву чемодан, разбросаю содержимое, доберусь до свёрнутой футболки, которая ещё пахнет тобой — тобой, съёмной квартирой и печеньем, а не моим домом и пушистым котом — и не обниму, и не усну, измотанная этим всем. Мне не придётся так жить. Мне не придётся больше уезжать. Мне не нужно будет проходить этот ад снова.
Мне не придётся уезжать.
Читать далее
Блог (57)
Дай прикурить от твоей сигареты.
Может, так мне будет больнее.
Может, так ты не будешь пытаться
До сердца внутри грудной клетки добраться.
Может, так ты примешь берцы
И просвечивающие сквозь майку соски.
Может, так мне будет проще
Свою логику до тебя донести
Может быть, так перестанет выкручивать
Запястья в ночь. Может, станет послушнее
Волос кудрявый, влачащийся по полу
Следом за хлопнувшим за спиною затвором.
Читать далее
Как я собралась жить? Не знаю. Не знаю; хватит спрашивать у меня. Вы сами-то как собрались? А как собирались прежде, чем начали? Вам не хватало духу оттолкнуться от земли или же вы этого никогда не желали? Рождённый ползать летать не может; так как мне узнать, что я полечу, если не расправлю крылья? Я всегда вернусь в гнездо, если захочу; но вылечу ли из него опять? Что такое страшное там, за порогом, за дверью? Меня уже изъела тревога. Я изнутри плескаюсь пеной, чёрной смоляной пеной, едкими пузырями. Наружа добавит красок? Подольёт бензина и подожжёт? Да пускай; это всё равно бы случилось. Не здесь, да в другом месте, не там, так в другое время. Я привязана пуповиной к Родине; хватить делать вид, что младенцы всю жизнь таскаются с ней. Вы говорите, на мне очки; вы говорите, что я тепличная; вы говорите, что мне холодно от сквозняка и я не выживу. Не выживу? Не выживу; я знаю это; меня убедили; я готовлюсь к смерти. Я не готова к тому, что за порогом, я готовлюсь умереть. И здесь речь вновь о том, что я чёртов феникс, да такой уставший, что жжёт сам себя.
Я не знаю, что меня ждёт. Я хочу только одного, на самом деле; только одно желание влечёт меня, тащит, тянет, жмёт к груди. И сердце болит так яростно и бесконечно. Одно желание, писанное раз двести, петое раз пять, висящее в закрепе один; одно. Одна. Одна причина. Пять лет. Два года изорванного сердца. С него уже свисают полоски мяса; да отпустите его уже, дайте убиться, видите, ему плохо; видите, оно кровит; видите, как больно ему от каждого удара, от каждого биения, от каждого дня; оно не выдержит. Успокойте его. Дайте того, кто успокоит. Пожалуйста.
Читать далее
Ненавижу жалость. Эту подступающую к горлу желчь, кислоту, разъедающую сочувствие. Не могу дышать, не могу помочь; то, что норовит прийти, неизбежно, если только я не вырву сердце и не сожгу его, как Данко; но Данко умер, не добравшись до дома, а я умирать не собираюсь. Не сейчас. Я собираюсь идти вперёд и спасать чужие жизни, если только это не будет стоить мне руки или ноги, оттоптанной копытом.
Но каждый раз как плевок в душу. «Они умрут». Да, умрут, и я ничего с этим не смогу сделать — все умрут, рано или поздно, но вот им досталось меньше всего времени. Они вытащили самую короткую спичку. Эмаль хрустит на зубах, пока я жую это несчастное слово — «беспомощность». Я не могу помочь бабушке, идущей вдоль дороги; её спина согнута и наверняка болит, а я только и смотрю, не желая даже взять её сумку. Это ничего не изменит.
Она любит своих внуков, и они всегда так грубы, и я понимаю их, но мне так жаль, что кому-то плохо. До тошноты жаль. Горло болит — то ли после рвоты, то ли от простуды.
Ненавижу, как обрывается сердце при виде грязных брошенных котят, как я ускоряю шаг, как не смею оборачиваться; как возвращаюсь к ним раз за разом, чтобы убедиться, что у них есть мать, которая заботится о них. Как-то я нашла котят без матери. Я стала самым счастливым человеком на земле, но только потому, что один чёрно-белый выжил. Без этого спасение не имело бы смысла.
Не имело бы?
Ненавижу беспомощность.
Читать далее
Так паршиво, что не хочется писать тексты.
Меня вымотали нули и песни,
Меня вымотал ваш плач
И вдруг обнаруженный рвач.
У меня скручивает желудок
И выворачивает виски.
У меня вместо рук — шрамы
Постоянной к тебе тоски.
Когда я закончу помнить
Этот ужасный день?
Кажется, неделю вторую
Длится молчание теперь.
Когда я уже запомню
Ту сказку меж нами двумя?
Когда перестану плакать,
Её в руках теребя?
Читать далее
Дай мне струны. Дай бас, въедающийся в кости; дай перебрать пальцами острые лезвия, поиграться с ними языком. Дай порезаться; дай окунуться с головой в эти волны. Твоя музыка слишком хаотична, но я готова принять её правила, лишь бы вернуться в этот густой мир, спрятаться, заслониться от всего остального. Расчерти мне на запястьях слова песен. Не стесняйся, мы ведь свои; у меня под грудью грязь, дай мне её вычистить, выудить, вытравить. Дай ластик: я так хочу стереть карандашные наброски из-под ногтей.
Я не хочу ни видеть, ни слышать никого, кроме тебя. Ты прячешься в волосах, блестящих на солнце, в тяжёлой (только для меня, ведь на самом деле там нет и намёка на метал) музыке, в едких слезах, от которых я уже устала. Мне затыкают глотку; почеши под подбородком, достань из-под него пластинку с голосом. Там застаревшие эмоции и застрявший крик. Ржавый, винтажный проигрыватель расколет диск надвое, пытаясь его воспроизвести.
Только если рядом не будет тебя.
Читать далее
Не хочу разрывать, разрезать сети, барахтаться в них, как бабочка в паутине. Не хочу двигаться дальше. Не хочу оставаться на месте — и не делаю этого. Всё вокруг движется и меняется, но я – нет. Я бросаю кубики и жду, пока выпадет две шестёрки, а когда они выпадают, закрываю на них глаза.
Я не хочу руки по локоть в крови, не хочу, чтобы меня вырвало, пока держусь за стену. Не хочу быть той, кто поставит точку, и тем, кого убьют, тоже не желаю; я феникс, но какой ценой обходится каждое сожжение, каждая рана, каждая трещина в размашистом и добром сердце, которое вот-вот не выдержит.
Я не хочу задавать вопросы; я устала получать ответы. Мне уже не интересно, сколько нового я узнаю, сколько причин откопаю, сколько скелетов вызволю. Они всегда одни и те же — жёлтые, блеклые, страшные, со впавшими глазницами. Свежие кости уже не добавляют новизны в этот испорченный, гадкий рисунок, который когда-то звался человеком.
Моя голова раскалывается, глаза пухнут от слёз, пальцы не слушаются. Внутри копошатся черви, сжимается клубком тревога, и я не могу распутать её, ведь причин слишком много, и конца их не видно. Они завязываются в узел, и их невозможно отделить друг от друга.
Я хочу домой.
Читать далее
Место без пола и потолка. Место без края и горизонта. Место, которому нет конца. Место для мёртво-живых душ, место для тех, кто не нашёл покой, и только китам да богу позволено быть здесь, плыть, таращиться в стороны огромными глазами, вырванными при жизни для ведьмовских снадобий. Но бога нет; есть только Чужой. Его глазницы не пусты, но чёрны, как смоль, как чума, как бездонность. Его знак обжигает ладонь. Чужой приглашает меня во снах, проводит по обломкам памяти и растворяется в пустоте. Чужой дарует боль и избавление от боли. Он не игрок за шахматной доской; он наблюдатель, и наблюдатель жестокий, любопытный, беспристрастный. Чужой есть бездна, но он статичен, а бездна меняется; она безвременна и бесконечна.
Глубоко в ней лежит твоё сердце. Я никогда не думал, что вновь услышу тебя; я никогда не думал, что ты станешь частью этой бесконечной пустоты. Ты соткана из осколков того, чем когда-то была. Всё, что осталось — лишь небольшое одолжение моей измученной душе. Последний подарок, который я могу сделать тебе, последнее желание, которое смею исполнить — дать покой, позволить раствориться, уйти с миром. Отпустить.
Это лучшее, что я могу сделать для тебя.
Читать далее
Мой таинственный друг серого цвета.
Не потому, что он скучный или тихий, как мышь, или потому, что у него серая аватарка, хотя последнее, в определённой степени, играет роль; но нет, в этой серости переливается фиолетовый и синий, пробивается солнце и капает редкий, но искренний дождь. Мой друг любопытный, и его хочется рассматривать, как питерское небо, чтобы находить новые, неожиданные оттенки. Он меняется медленно, но так фундаментально; он обширен, молчалив и ненавязчив. За его движениями вспыхивает и гаснет луна, мерцают идеи, разыгрываются баталии между облаками. Мой друг терпелив, и даже погода не так терпелива, как он. Он учится у неё, чтобы срывать балки и голос, расшатывать пирс, раскачивать взад-вперёд лодки и раскачиваться самому. Но обычно он негромок; обычно он — штиль, на который с облегчением приземляются чайки. Возможно, он — прибрежная тёмная вода, взмутнённая приближающимся штормом, но никогда не становящаяся его частью. Мой друг умеет ждать.
Мой друг носит всё в себе, его голова похожа на лабиринт, и я не решаюсь вступить в него, только смотрю со стороны. Там рассыпаны шутки и загадки; там нет мышеловок, но чем дольше я смотрю на градиентные стены, тем тщательнее они всматриваются в меня. Когда так делали другие, я боялась; здесь же мне спокойно.
Мой друг похож на лёд. Который тает ранней весной, а не тот, что трескают на противне; мой друг тоже поначалу только натяжно трещит, но журчит ручейком речей, когда приходит время. Он может не знать, куда ему течь, но твёрдо пробиваться сквозь опавшую листву, обтекая острые камни, приятно покалывая руки, вызывая улыбку за выдыхаемым облаком в холодный вечер.
Мой друг красивый. Все мои друзья красивые. Я люблю их всех, и у меня достаточно большое сердце, чтобы в нём хватило места.
Поздравим же с днём рождения моего борющегося друга!
Читать далее
Хочу улыбку до сводящих скул, хочу добраться до твоего лица, поцеловать, пока ты отворачиваешься. Хочу ладонь на запястье, когда перебегаю дорогу на красный; я забываю, что существуют светофоры, ведь в моём мире им места нет. В моём мире всё оранжево-жёлтое. Даже не зелёное, как у тебя, и не голубое, что удивительно; солнце красит облака в розовый, и грозовые линии выстреливают где-то вдалеке.
Головы одуванчиков дружными шариками светятся на поляне, жёлтая качеля протяжно скрипит. Твои сообщения в телеграмме листком смородины ложатся на душу. Они до неожиданности, до непривычности нежные, и от этого только сильнее сворачивает грудь, а слёзы брызгают сами собой. Капли дождя сверкают на солнце, как блёстки, и падают на экран. Серый асфальт становится пятнистым, а у меня вдруг прорезается голос — хриплый, проколотый душистыми ветками голос, рвущийся одновременно с облегчением и болью, решивший наконец сложную, неповоротливую задачу: быть или не быть?
Все твердят второе, но я решаю — непоследовательно и эмоционально — быть, держать и держаться, чтобы окончательно не растерять блестящие бусинки. Ты всегда так улыбаешься, когда я плачу; ты недоумённо разводишь руками, и я жмусь к тебе, чтобы ты обнял так крепко и терпеливо, как это не делает никто. Перед глазами всплывает размытое старинное здание в центре города, на которое я смотрела, цепляясь за тебя, и тут же теряется в прекрасном, далёком будущем.
Читать далее
Сколько в мае дней?
Тридцать один.
Сколько из них рабочих?
Двадцать.
Сколько из них для меня что-то значит?
Один.
Он тёплый, как весеннее солнце, он мягкий, как летний ветер, он пахнет пыльцой и шумным городом?
Да.
Он жгучий, как ливень в шесть утра, промозглый, как туман в степи, колючий, как мохито на розлив?
Определённо.
Он кусает за пятки забрызганных берцев, взбирается по склону к серым домам, сворачивается среди холодных огней новостроек, собирая компанию в узенький лифт; он жужжит жуком на ладони, весёлым смехом звенит в ушах. Он новой книгой тянет рюкзак, волнением колит ладони, лапшой собирается на языке. Он цветёт не ромашкой, но яблонями, и кучерявится сиренью в дворах. Он обнимает кротко и пролетает скоро, и я едва успеваю схватить его за конец.
Этот день — пицца на кухне, бежевые обои и бежевый плед. Этот день — ранний подъём, чтобы успеть приехать, каждый раз немного быстрее. Каждый раз ветер дует слабее, солнце поднимает взгляд выше, автобус едет подольше. Каждый раз новые лица встречают меня у стены, но одно всё-таки не меняется.
Одно, виноватое в улыбке и моих счастливых слезах, виноватое в торжестве, случившемся восемнадцать лет назад —
С днём рождения!
Читать далее
Нож в спину — только чтобы позвонки не шатались. Колени в хлам, скрипят и ноют в унисон измученным запястьям; их перекрикивают только разорванные связки голеностопа. От любой боли можно абстрагироваться, но только не от боли в животе, когда она когтями добирается до груди и прокалывает сердце при каждом вдохе. Горло — наждачка, а шея так тонка, что не удерживает голову. Пульсация опоясывает затылок и виски, а потом водопадом спускается ниже, проходит током через плечи и суставы и заканчивается ветвистым руслом в самой глубине. Мой живот обрастает колючими лианами. Меня будто насаживает на рога красноглазый олень, а я ничего не вижу, потому что он забрал веки.
Я так молода, а уже разваливаюсь и чувствую, какие части тела откажут первыми. Отведённый мне срок короче, чем кажется, и я отчаянно цепляюсь ломкими ногтями за что-то надёжное. Но даже разум во мне шаток.
Читать далее
Она врастала в кресло, из её бёдер выглядывали чешуйками листья, а пальцы на ногах пускали корни. Колени деревенели, становились неподъёмными, как подкошенный молнией ствол. В животе кольцами разрастался луб, а кора стиралась на локтях. В лёгких зарождались новые семена: они пробивались сквозь пышную материнскую грудь между рёбрами.
Она вся цвела и пахла. С головы свисали лианы и виноградные лозы, глазницы благоухали розами, а пальцы — сиренью. Сколько она уже пробыла здесь? Сколько ещё пробудет? Вряд ли она кого-то ждала — иначе бы не разлагалась на кусочки, на органику, на плесень.
Читать далее
Я знала тебя, изучала тебя, училась тому, что ты такое. Я могла наизусть рассказать, как ты реагируешь на макияж, на юбки, на что обижаешься, чему радуешься, что тебя тревожит. Но не сейчас. Что изменилось? Почему ты не смеёшься с моих шуток, почему уходишь от разговоров, почему такой холодный каждое утро? Почему... что остановило тебя сказать те три простых и родных слова?
Что я сделала не так? Когда всё пошло не так? Я уехала, приехала — а ты другой, незнакомый и холодный, и я боюсь оступиться, потому что всё вокруг осыпается. Что случилось?
Читать далее
Подари мне герберы — маленькие солнца,
Подари мне герберы — маленькие счастья.
Подари забавные и неказистые,
Подари потрёпанные и лучистые.
Я поставлю их в вазу длинную,
Опою их водою чистою,
Поцелую в макушку яркую —
Как когда-то целовала тебя.
У меня опять начало щемить сердце.
Я безнадёжно больна уже второй вечер.
И всё кажется, что это ты идёшь под дождём,
А стучащийся в дверь человек мне знаком.
И всё-таки в нём нет твоего отзвука струн:
Ему бы добавить движения в пластику губ.
Я думала, что тебя удастся слепить из других,
Но в тебе нет совсем ничего, ничего от них.
Я сплю, обняв твою футболку
Двумя руками.
Чтоб не пришлось мне прятать боль
За рукавами.
Я знаю: в этом городе
Живёшь не ты.
И всё же вижу в лицах проходящих
Твои черты.
И я бы спряталась в парадной
С тобой опять,
Да за тобою не угнаться,
Целуя даль.
Ведь если даже перейти на красный
Пустую улицу,
Всё равно попасть в твои объятия
Не получится.
Читать далее
Всё будет хорошо? Не уходи, котёночек, не бросай меня. Пускай это закончится. Это так больно и страшно одному, я чувствую, как растекаюсь по кровати, как растекается по глазам тушь, а внутри всё такое стеклянное и разбитое, что колет запястья. Не уходи. Обещаю, мне станет лучше, но нужно немного времени, немного подождать. Побудь со мной. Скажи, что это всё скоро закончится. Это ведь закончится, правда?
Читать далее
Иногда так хочется закурить, да чтобы дым смоляной по самые лёгкие окутал, глаза мои сизые спрятал. Так хочется выпить, но в одиночестве, без беготни, на тяжёлой скамье, пепел сбрасывая в бутылку. Так хочется бензин поджечь, да чтобы не выгореть, оставить мост и уйти, свернуться листиком в трубку черную, дрянной собакой конуру найти. Головой впечататься в стену голую, плечо расцарапать, нож языком нащупать. Запястье лизнуть, грязной кровью рубашку запачкать. Энергетик купить.
Хочется, да до день рождения ещё три экзамена и перелет, возможно, два, если не повезёт, и сигареты не будут казаться вкусными, когда от них два рывка от бедра и рака горла. Под коленом жжет порошок, белый, как облака, в носу щиплет что-то более горькое, вроде как переизбыток вина. Хочется всем доказать, что ты взрослый, но с такими мыслями — обыкновенный подросток.
Читать далее
Ты просто привычка. Обычная вредная привычка. Ты как сигарета, но сигарету можно выкинуть, выбросить, потушить; тебя не сжать, не вырезать. Ты в голове, пришпилена намертво, я боюсь жить без тебя. Мёртвая, безнадёжно мёртвая, убиваешь всё вокруг. Острая, резко колющая. Не в спину, конечно, и не в сердце, а куда-то в голову, срывая нежные кудри, скрывая улыбку, сворачивая слёзы. Так и вижу тебя на кухне, на спине, с дырой в голове и сердце. Ты горела бы, но уже давно истлевший уголёк, сожжена заживо. Даже не окурок. Ты никогда не взяла бы эту гадость в рот.
14 февраля 2021
Читать далее
