Что, если твоя исключительность — это не благословение, а чей-то выверенный рецепт? Этьен сотни лет строил свой идеальный, безопасный мир на дне столичной аристократии, пытаясь оставаться «правильным» вампиром среди чудовищ. Но когда в твою жизнь снисходит сам Император, правила перестают работать. Кровь древнего правителя совершенна на вкус, она дарует силу, но у этого покровительства жестокая цена.

Система не совершает ошибок. Комиссия по Евгенике распределяет партнеров идеально: винтику тоталитарного механизма, свято верящему в «безупречное государство», назначают в супруги надломленного гения, презирающего эту систему до хрипоты. Это цугцванг. Здесь нет правых и виноватых. Два чужака в казенной квартире, запертые государственной волей, «пока смерть не разлучит их».

У Олега четыре сотни друзей в записной книжке старого телефона, расписанных по номерам и потокам. Он идеальный гость, удобный друг и мастер вымытой после чужих вписок посуды. У Олега есть все, кроме понимания, кто он такой, когда музыка на вечеринке стихает. Случайный попутчик в метро, оправа Кельвин Кляйн, дорогой шарф и тридцать пять лет цинизма, сталкивается с отточенным удушающим добродушием.

Юный художник Миха привык быть чужаком в мире чистых воротничков и сытых улыбок. Его реальность — мешок вместо портфеля, вечно пьяный отец и мать, которая была единственным светлым ориентиром. Но когда ориентир начинает гаснуть, привычный мир рассыпается ворохом набросков. По отголоскам чужих тайн Миха понимает: те, кого он считал спасителями, оставили его в темноте. А тот, кого он ненавидел, просто держал эту темноту на плечах, пока хватало сил.

Когда с рождения твоя главная функция — быть тенью и щитом для кого-то другого, собственная личность начинает мешать. Вокруг Андрея слишком много тех, кто уверен, что знает, «как правильно». Но что делать, если единственное место, где ты не чувствуешь фальши — это душный салон автомобиля на окраине спального района и холодная галерка, где тебя считают отморозком?

Человечество купило вечную молодость ценой абсолютной изоляции. В мире, где Комитет Благополучия штрафует за одиночество, а любовь признана смертельной Болезнью, Дориану исполняется шестьдесят в теле восемнадцатилетнего. Он идеально вписан в систему, пока в его лифт не заходит Тодд — нелепый и заразительно честный.

Красный диплом мехмата не учит тому, как жить, если твое детство прошло в детдоме, а мать до сих пор предпочитает полумертвый пьяный анабиоз. Игорь не искал семью — он искал способ забыть прошлое. Но за проржавевшей дверью старой квартиры его ждут два брата-близнеца, выросших в той же грязи. Теперь вместо аспирантуры у него на руках: чужие родительские собрания, ипотека на кофе и энергетиках, черно-белый котенок из мусорного бака и классный руководитель братьев, который слишком хорошо одевается.

Триста шестьдесят дней в году Карл — безупречный фасад: любящий муж, отец, прихожанин. И только пять дней, упакованные в командировочный чемодан, принадлежат ему самому. Пять дней скотча, сигарет и Кевина в душных комнатах придорожных мотелей.

Зимой Марк думает о неизбежности утра, когда воспоминания о минувшей ночи застывают сосульками на окне. В клубе Стеф у него есть два правила: никаких малолеток и никаких подробностей. Это безопасная зона, где чужая похоть помогает забыть, кто он и откуда приехал. Но когда в пятом номере под ручку двери подставляют стул, а на пол падает армейская кобура, старые триггеры ломают привычный сценарий.