— А если я тебя накормлю конфетами, ты меня поцелуешь ещё раз, но уже в губы? — Я подумаю Сатору, я подумаю.

И самому Сатору абсолютно плевать, если они вдруг приняли его за придурка. У него всё-таки уважительная причина для позорного побега: он возбудился, глядя на пресс своего друга и этот друг его возбуждение заметил сразу же, потому что не мог не заметить — они ведь делят одни ощущения на двоих.

Первый поцелуй вышел коротким, будто проба, ярким, словно вспышка, и отчаянным, как в последний раз. Сугуру рассчитывал, что после поцелуя Сатору передумает, ведь неловкости это то, чего они оба боялись. А поцелуй - еще более тревожная совместная неловкость. Что уж говорить о том, что их ждало дальше.

Крик застревает у Сатору в горле, стоит ему заметить, что из воды за ним наблюдает... человек? Нет, поправляет себя Сатору, приглядевшись. Не человек. Существо.

Он улыбается так, как всегда, прикрывая глаза, чуть наклоняя в бок голову, как самый настоящий миролюбивый человек. Но это не было теперь так искренне, как раньше. Сейчас в этом не было ни жизни, ни смысла. Это было лишь ради того, чтобы отвести подозрения. Гето Сугуру ни за что не признается, что ему плохо, даже своему лучшему другу. Он уверен, что до его страданий тому нет никакого дела. Может, Сугуру Гето убивала собственная неуверенность?

растворяясь без осадка.

Сугуру переходит на новые сигареты и их запах становится для Сатору точкой невозврата.

Последнее, что Годжо Сатору собирался делать, это искать в своем плотном графике время для визита к гадалке.

Гето бы мог спокойно оттолкнуть Годжо, встать со стула, выкинуть его из кабинета, словно бездомного котёнка, мог бы накричать, даже ударить — всё, что угодно. Но он не делает абсолютно ничего. Даже когда тонкие длинные, изящные пальцы расстегивают ремень, дёргают молнию ширинки, и вытаскивает пуговицу из ушка. Более того — он поддаётся, приподнимая бёдра, позволяя стащить с себя брюки прямо с бельём.

История о том, как можно попытаться эфемерно описать цепочку химических реакций в чьей-то голове.