— Знаешь, говорят ведь, что если в полночь с тридцать первого на первое загадать желание, то оно обязательно сбудется в новом году? — говорит Кевин вдруг. Жан медленно кивает и делает шаг — ближе, к нему. Его рука касается предплечья Кевина, мягко сжимает, помогая расслабиться. По спине Кевина пробегает дрожь. — Мне кажется, есть ещё одно условие. Загадай желание, и оно обязательно сбудется, если ты будешь со мной.

Идиотская автограф-сессия длится уже третий час. Бесконечной чередой фанатки подходят к Джереми, одна блондинка улыбается ему и говорит, что давно хотела с ним познакомиться. Жану хочется закатить глаза, цокнуть и сказать: «детка, он не знакомится» или «вообще-то, он уже занят». Но Джереми улыбается девушке в ответ и говорит: «ну, вот и познакомились». И подмигивает ей. Жану хочется кого-нибудь убить, и он не знает, кого сильнее. Не то чтобы он ревнует. Просто… Да, блять: он ревнует.

Жан не знает, любит он его или ненавидит. Любит — ночью, когда никого больше нет вокруг, а Кевин — рядом; любит, когда Кевин помогает пройти через боль и целует в висок. И ненавидит — когда вспоминает о цифрах на их скулах, когда видит, как Кевин почти облизывает ботинки Рико, когда замечает, насколько Кевину на всех плевать — в том числе на Жана, — если речь заходит о первенстве и желании стать лучшим. И Жан не уверен, что готов его понять, но без Кевина он уже просто не может жить.

Кевин проводит с Жаном каждый вечер. В отделении онкологии вечера однообразные: они оба — с капельницами и пакетами убивающей химии, с чашками горячего чая в худых бледных руках. У Жана никого нет, у Кевина — практически тоже. И последнее, чего Кевин хочет, — заводить неизлечимо больных друзей. Но Жан смотрит на него своими большими глазами, Жан учит его французскому, Жан зовет медсестру, когда Кевин не может дышать от боли. И Кевину страшно, что он уже привязался.

— Ты можешь, — Кевин отстраняется, глядя на Жана из-под бровей и выбивая у него воздух из легких, — взять меня за волосы. Если хочешь, конечно. Можешь толкаться бедрами. В принципе можешь просто трахать меня в рот, как только я привыкну, — он ухмыляется и снова берет в рот головку его члена. Жан сдавленно стонет, тут же опуская ладонь на его шею и скользя вверх, пальцами вплетаясь в волосы на затылке. Хорошо. Невероятно. Сногсшибательно.

Кевин считает Нила своим лучшим другом столько, сколько себя помнит, и потому думает, что его влюблённость в него — совершенно и бесповоротно глупая. У него перехватывает дыхание, когда Нил слишком близко, он готов проводить с ним каждый час каждого дня, ему нравится обсуждать с ним его увлечения, — но он страдает от этого, когда оказывается в одиночестве, и продолжает винить себя. А потом Нил тоже начинает как-то странно вести себя, и Кевин совершенно теряется.

Жан находился в Южной Калифорнии всего полгода, но изменился до неузнаваемости. За зиму загореть было трудно, но кожа Жана уже не была настолько пугающе бледной. Шрамы бросались в глаза, но не было ран и сине-багровых пятен. Его взгляд был скорее равнодушным, но отнюдь не таким безжизненным, и в нём давно не было ненависти. Кевин был готов услышать от него все что угодно, но по-настоящему хотел только одного — правды. Хотел узнать, что Жан чувствует на самом деле.