Сбежать из родных краев и стать писателем было хорошей идеей. Точнее, нет, это было хорошей мечтой и целью. В новом городе нет их, нет знакомых и Енджуна. Без последнего, немного приставучего и шумного, грустно, но он все еще не готов возвращаться ради таких мелочей…

— Хён, иди домой, тебе уже пора... — А ты?.. — Я уже не смогу вернуться, Бомгю.

Бомгю был высоким и худым - тронь пальцем - рассыпется. Наспех склеенная фарфоровая статуэтка. Часто был один. Он сидел на антидепрессантах, курил как паровоз и ничего не ел. От него пахло медикаментами и теплой бумагой из принтера. А его руки всегда были обмотаны свежевыстиранными эластичными бинтами. Бомгю был создан для любви, а Ёнджун любить не умел.

Новый мастер по маникюру младшей сестры не входил в рамки нормального, нарочно выбирался за их пределы вместе со своей розовой маковкой, в которой словно кроме пилочек да гель-лаков ничего нет. Ошибочка всё же есть, например, обозлённый старший брат его клиентки.

Субин считает, что Енджун дьявол и нечего ему делать в церкви. Он постоянно шутит сидя на скамье, дергает Субина за рукав красной клетчатой рубашки, которую летом он накидывает поверх футболки; некультурно тыкает в кого-то пальцем и думает, что Субину тоже должно быть весело.

Всё, что может Бомгю, — отсасывать арендодателю за скидку на квартплату, трахаться на камеру, быть под кайфом и давиться вишнёвыми сигаретами. Всё, что может Ёнджун — писать о нём книгу.

На Бомгю только короткая клетчатая юбочка в складку, пятна румянца на обнажённой коже, дикое влечение во влажном взгляде. На Бомгю только разгульные руки Ёнджуна, изучающие его самые податливые места.

Бомгю, с фотоаппаратом наготове, охотится за красивым видом в утренней заре. Но его, казалось бы, самый успешный снимок омрачается появившимся невесть откуда скейтером Ёнджуном, не знающим, что такое личные границы и совесть.

Всем наверняка знакомо то самое чувство, когда бухой в хлам, затаившись в шкафу, до боли дрочишь на трахающегося с какой-то девкой лучшего друга и пытаешься не сблевать от собственной никчемности?...Нет? Не знакомо? Хах. Везунчики. А вот Бомгю пиздецки жизненно.

Ёнджун слишком много ругается, ворует чужие бумажники и содержит приют для бездомных котов, а у Бомгю просто ужасное чувство юмора и кинк на удушение.

Спасать того, кто измывался над ним последние два года, совсем не хотелось. Но Бомгю не мог пройти мимо полуживого парня с окровавленным виском. И пусть только попробует назвать его Плюшевым.

Набирающая популярность андеграундная рок-группа колесит по штатам, и её два ведущих гитариста опускаются на дно.

После наступившего апокалипсиса некогда шумные и оживлённые улочки превратились в безлюдную пустошь. И бродя по ним изо дня в день, Ёнджун надеялся, что когда-нибудь в этот мир вновь вернётся жизнь.

Субин — древний вампир, веками скитающийся по балам в поисках лучшей крови. Но в этот раз он нашёл нечто большее.

— Так как тебя зовут, детка? Скажешь, или продолжим играть в угадайку? — Тебе-то что с этого, мелкий? — Ну знаешь, — начал Субин и, встав с кровати, подошёл со спины к любовнику. — Должен же я… написать что-то на твоём надгробии.

— Первое правило нашего договора: все эти три месяца ты мой парень. А значит тебе нельзя ни с кем встречаться и спать на стороне. Второе правило: быть скромным. Не нужно за столом говорить, как ты любишь, когда тебе присовывают в задницу. Третье правило: не смотреть на моих братьев. И если Минхо первоначально думал, что эти правила выполнимы, то, оказавшись случайно прижатым чужим обнажённым телом среднего брата Чана, — Джисоном, — до него наконец дошло — это полный провал.

Минхо снизошел с самих Небес на Землю, чтобы помочь Джисону обрести любовь. Но всякое свидание с другими с треском проваливалось. И если Минхо ломал голову: как за месяц найти ему парня, то Джисон изначально понимал, что уже никак. Потому что он, кажется, влюбился. Влюбился в посланника Купидона. — Ты будешь моим? — Я уже твой.

— Люди терпят. Они могут долго терпеть. Но ведь этому всегда приходит конец, — таинственно проговорил Джисон. — И что потом? — Минхо стало любопытно. — А потом слышится треск. И что-то выходит наружу. Но это не человек. Оно тёмное, густое и неприятное. Оно страшное и неизведанное. Оно... готовое раскромсать на куски. — Так это ты?.. Джисон оглянулся. — Может, и я, — согласился он. — А может, оно во мне.

— Ли Минхо, потрудись объяснить мне вот что. Это ты расклеил по всему колледжу листовки о том, что у меня самая лучшая задница, и пустил слух среди, мать твою, студентов, что хочешь грубо разложить меня на своём рабочем столе? — Джисон проговорил это без единой запинки, хотя был готов заикаться, а ещё больше он был готов увидеть растерянный вид Минхо и услышать его жалкие оправдания, но вместо этого он произнёс то, что выбило весь воздух из лёгких Джисона: — Да, и?

— Интересно, трахаешься ты так же хорошо, как и играешь на барабанах? — Джисон прикусил губу. — Хочешь проверить?