О том, как Серёжа купил себе блядский комплект Джуси Кутюра. И к чему это привело (в работе не только секс, но и философия).

Он никогда не считал свои фетиши странными, даже наоборот: они были, наверное, минимальным злом из всего того, до чего способен додуматься человеческий мозг, но это был первый раз за всю жизнь, когда ему всерьёз посоветовали обратиться к психологу. Ладно, это был и первый раз, когда он озвучил свои желания партнёрше, но всё же. Неужели он и вправду… странный в плохом смысле этого слова?

Кир стоит почти полностью нагой перед бездумно глядящим черноволосым, что вылизывает его левый сгиб локтя, на котором красуется недавняя свежая гематома от иглы — впервые после таблеток попробовал героин, загоняя себя собственноручно на трап; чужая рука с отмирающими венами, надрачивающая текущий член, предрекает то, как будет выглядеть и его где-то через месяц. — М-м-м, придурок… Хочешь уколоться?

Черноволосый лишь фыркнул, вспоминая ровный почерк на белом листе, украшенном снизу расчёркнутой подписью. Банкетный-хуетный, куча ограничений — точно какой-то закомплексованный мальчик с кризисом юношеского максимализма, которому не хватало старшего парня рядом для уверенности, прекрасно.

Жаркий воздух, распалённый ярким солнцем, окутывал немного узкие, забитые всевозможными ларьками улицы, меж которых сновали люди, громко переговариваясь и суетясь. Красноватая пыль на дорогах иногда подлетала в воздух от дуновения южного ветра, оседая на одежде и обуви. Повсюду была некая возня и шум, столь типичная для Тихуаны во второй половине дня, но в её окружении Хосе замечал лишь тёмные, глубокие глаза, проникающие своим взором прямиком в его душу.

«Акумов в глубине души надеялся увидеть приветливую молодую девушку, а не неформальной наружности парня в подстреленном белом халате, увлечённо поедающего вафельку, закинув ноги на кресло для пациентов.» летняя ау, где акума — участковый стоматолог в селе, а курсед закончил медколледж на фельдшера. да, немного жизненной философии, курсед-огородник и утренний минет )

Кир молчал, хотя это же он назначил свидание в этом троллейбусе номер двадцать четыре, в это время, в этих объятьях потёртых сидушек. Зачем он молчал? Никто не знал. Ему было бы впору говорить, как-то завести диалог, но вместо данного он молчал, согнувшись. Акумов и не собирался раскрывать тонкие губы, подведённые алой помадой. Это не в его прерогативе.