Эджворт приезжает в здание суда на двадцать минут раньше, чем нужно (захватив с собой синий пиджак, разумеется) и ждёт на диванчике у зала заседаний, то и дело глядя на часы. Феникс появится - и ему расскажут, почему не стоит брать чужие вещи. Хотя он, вероятно, теперь уже сам всё знает.

Моя рука дрожала, словно осенний лист на ветру, на костяшках пальцев остались свежие темно-алые следы. Тяжело дыша, я медленно поднял взгляд на Майлза, который смотрел на меня со смесью удушающей ненависти и удивления. Он отчаянно пытался сохранить какую-то видимость достоинства — но кровь уже обильно текла по его лицу, капая на белое жабо.

Майлз ненавидит такие моменты, когда практически освобождает свое сердце от оков, которые старательно навешивал. Он не может так беспечно надеяться… Но иногда, когда Феникс смотрит на него таким взглядом, Майлз хочет верить, что они думают об одном – помнит ли он те два раза, когда они ненадолго, по глупости поддались своим желаниям. Остались ли у него какие-либо чувства. Остались ли сожаления.

"Я люблю Феникса Райта", — подумал Майлз Эджворт, когда влетел в палату и увидел его на больничной койке. "Я люблю Майлза Эджворта", — подумал Феникс Райт, когда тот согласился взять адвокатский значок.

А адвокат Феникс Райт вовремя оказывается рядом.

Феникс обнаруживает, что в его офис, предположительно, для шантажа (которого не произойдёт) были подброшены фотографии молодого, обнажённого Майлза Эджворта. Но он не может выяснить их источник, и единственный, кто, вероятно, имеет какое-то представление о происходящем, — сам Майлз. А это значит, что Фениксу придётся показать ему фотографии. Это будет очень, очень плохо.

Когда Феникс появляется в жизни Майлза в первый раз, Майлз не запоминает его имени. “Феникс” для этого колючего ребёнка — слишком солидно и как-то сложно, а вот Райт… звучит правильно.

Он устал — усталость висела на шее неподъемным грузом ответственности, которую он тащил на себе с тех самых пор, как его прижали к стене, тяжестью двух дней недосыпа горбила и гробила широкую, прошитую стальным прутом, как ему самому порой казалось, спину, пролегала тенью под опущенными в землю глазами, блестящими пусто и стеклянно. А Майлз пытался помочь — так, как умел, так, как считал нужным и, честно говоря, помогал — не словом, но делом.