Когда голос Сандея срывается на низкий протяжный стон — Галлахер обдаёт горячим дыханием его ухо, скользит губами по перьям, и, довольно урча, слюнявит крыло. Так он вознаграждает за сладкие звуки, за реакцию тела. Сандей скулит, трепыхается и сильнее сжимается на толстом пульсирующем члене. Галлахер кусает, а после — хаотично мажет языком вдоль хрящика.

Сандей тает во рту, как сладкая конфета.

Галлахер любил слушать, как просыпаются ангелы.

Если Гофер и играл роль приёмного отца, то роль папочки определённо была за Галлахером.

За всей этой беспорядочной беготней по Пенаконии с ее проблемами Сандей совсем позабыл о собственной физиологии и об особенностях галовианцев как расы. А потому был нещадно сбит с ног и уложен на лопатки так не вовремя начавшимся токованием. Он не знал, что делать и к кому обратиться. На ум, воспаленный желанием, приходил только один человек. Или не человек. Тут как посмотреть.

Выслушанная от начала и до конца исповедь офицера Гончих лишает Певчего душевного равновесия. Ещё в клетке исповедальни он даёт себе слово взглянуть единолично в бесстыжие собачьи глаза, в глаза грешника, что не постыдился исторгнуть из себя потоки вульгарщины. Под надуманным предлогом Воскресенье отпрашивается у господина Гофера и отправляется в чужой клан с внеплановым визитом. Его цель — покарать нарушителя порядка, его цель... Лишиться всего святого, что теплится ещё в праведной душе.