- Грубый ты, Володя... злой. И глаза у тебя злые. Че-ерные... - шепчет Есенин, испуганно цепляясь за рукав спутника. В его взгляде жутковатыми отблесками плещется хмельное безумие. - Какой есть. Уж прости, Сергей, елея для тебя не припас. Иди давай!

28 декабря 1924 года, Петербург. Владимир Маяковский провожает подвыпившего и раздраженного Есенина в гостиницу.

Стою в "Стойле", как кобыла, посреди гамливой толпы. Незаметно бью копытом, ржу: уж больно страшные рожи, даром что поэзия, поэты. Муз уже сняли другие, и сегодня их здесь не видать. Есенин, черт бы вас драл и вся сатанинская когорта. Маленький забулдыга, еще утром глядевший на меня трезво и честно, теперь подло дрых среди всей этой забродивше воняющей пьяни - и он среди них - главная пьянь, в самой красивой, самой противной красной косоворотке с отливом. Я опоздал.

Маяковский стремительно вышел из здания, в котором проходил очередной вечер литераторов. Оборачиваться не было нужды: он и так прекрасно знал, что встревоженный Есенин спешно следует за ним. Иначе и быть не могло.

Когда готовый пойти на примирение Есенин тянется за поцелуем, а упрямый Маяковский даже и не думает сдавать своих позиций и наклоняться, на помощь приходит табурет.

Ещё никто не смотрел на тебя так, верно?

Маяковский улыбается редко, но...