Дилюк хочет верить, что это ошибка, и эта вера вспыхивает в голове, как спичка, чиркнувшая о коробок. Может, это шутка? Просто глупое совпадение. Кэйа сейчас дома. Или в баре. Или в любой другой точке этого города, только и точно — не здесь. Но спичка догорает, обжигает пальцы, и надежда гаснет, оставляя после себя запах серы и пустоту. Что-то до глупого слезливо-стыдное толкает его в грудь при виде растрепанных по белой подушке синих волос. Его пожирает паника.

Сборник коротких историй, вырванных из жизни сцен, не связанных между собой, но построенных из нередко сложных и часто трепетных взаимоотношений, иллюзорных моментов счастья, путаных мыслей и чувств.

Схватив со стойки наполовину полный бокал, Дилюк влил в полураскрытый рот Кэйи хмельной напиток, и жидкий дурман пленил губы, гранатовой негой обрамляла контур подбородка, услаждая нежность изгибов шеи. Вкушая алкоголь с чужих губ, бармен отправил полусогнутые пальцы вниз до поднятой диафрагмы, путая в тягучей ночной мгле мысли.

В мёртвом городе, где солнце уже многие годы не лижет облачный скальп и не сверкает в радужке глаз, невозможно отыскать свет. Но, может, в столкновении и странствии двух скитальцев, одиноких и потерянных вместе, родится путеводная звезда?

Кэйа вызывал лишь глухое раздражение. Слишком невыносим.

— Ой, мастер Дилюк, так вы помолвлены? Поздравляю вас! — искренне радовалась Люмин. — Кто она? Красивая, наверное? Тоже благородных кровей? Мы её знаем? — без остановки сыпала вопросами Паймон. И только Дилюк смотрел на бокал, выскользнувший из рук, и думал: «да, Паймон, вы «её» знаете. Кстати, сэра Кэйю не видели? Надо сообщить ему о нашей с ним помолвке».

Если бы у него была возможность, он бы ни за что не пришёл переждать этот ливень в винокурню своего названного брата.

Безусловно, они виделись множество раз за последние годы тщетных попыток Дилюка поймать Кэйю, и каждая встреча, столь мимолетная и туманная, будоражила кровь, толкала на сплетение новых нитей расследования, на безудержный поиск преступника, и Рагнвиндр временами сам терялся в догадках, чего требовала его неутолимая жажда — победы детектива в затянувшейся дуэли или очередного свидания, что алыми всполохами отпечатается на кромке сознания и взорвет тысячи бомб в сердце.

Когда Дилюк покинул Мондштадт, Кэйа думал, что сойдёт с ума. Было невообразимо холодно. Он тосковал по касаниям.

Кэйе нравилось любоваться собой в объективе камеры, пока Дилюк ловил ракурсы и тонул в сапфировых омутах, запечатляя изгибы обнажённого тела, карминовые мягкие губы, взмах чёрных ресниц. Нередко Рагнвиндром овладевало желание почувствовать восторг лишних глаз, показать всему миру эту томную и волнующую красоту, но что-то внутри противоречило страстному порыву: он жаждал поделиться своей пьяной одержимостью также, как и хотел, чтобы никто не видел эти фотографии, за исключением его глаз.