Дилюк хочет верить, что это ошибка, и эта вера вспыхивает в голове, как спичка, чиркнувшая о коробок. Может, это шутка? Просто глупое совпадение. Кэйа сейчас дома. Или в баре. Или в любой другой точке этого города, только и точно — не здесь. Но спичка догорает, обжигает пальцы, и надежда гаснет, оставляя после себя запах серы и пустоту. Что-то до глупого слезливо-стыдное толкает его в грудь при виде растрепанных по белой подушке синих волос. Его пожирает паника.

В мёртвом городе, где солнце уже многие годы не лижет облачный скальп и не сверкает в радужке глаз, невозможно отыскать свет. Но, может, в столкновении и странствии двух скитальцев, одиноких и потерянных вместе, родится путеводная звезда?

Этой ночью, забыв взять зонты, мы шли хоронить твою белую кошку.

Реймонду Коттону приносят мало того, что неизвестный препарат, так еще он лично будет давать его неизвестному пациенту. В это время Гильда Харпер работает психиатром и продолжает надеяться, что ей удастся достучаться до бывшей подруги, теперь давней пациентки больницы. Им придется столкнуться со своим прошлым и настоящим, разобраться в темных делах учреждения и попутно разгребать собственные обязанности. Смогут ли они сохранить себя или придется всё же вскрыть свои не затянувшиеся раны?

Акааши как-то сказал: «Однажды они сыграют свадьбу», но Кенма, в свою очередь, мечтал только об одном — чтобы Куроо наконец пошёл нахер. (Вторая часть здесь: https://ficbook.net/readfic/11121225)

Однажды Кисе придется столкнуться с последствиями славы.

Шутоку проиграли Ракудзан. Но что нужно Акаши?

- Напомни, сколько нам лет? – Такао присел на корточки перед могильной плитой, обложенной цветами и щедро облитой слезами близких. - Двадцать восемь, - ответил со своего места Мидорима. - Двадцать восемь, - медленно повторил Казунари, прочерчивая пальцем высеченные на камне цифры. – Двойка – символ пары, восьмерка – бесконечность.

После развода по совету психотерапевта Кэйа заводит дневник. Но почему-то первая запись начинается не со "Здравствуй, дорогой дневник", а с обращения к своему другу: "Знаешь, Дилюк…"

Безусловно, они виделись множество раз за последние годы тщетных попыток Дилюка поймать Кэйю, и каждая встреча, столь мимолетная и туманная, будоражила кровь, толкала на сплетение новых нитей расследования, на безудержный поиск преступника, и Рагнвиндр временами сам терялся в догадках, чего требовала его неутолимая жажда — победы детектива в затянувшейся дуэли или очередного свидания, что алыми всполохами отпечатается на кромке сознания и взорвет тысячи бомб в сердце.

— Неужто заплутал, алый сокол? — смех перезвоном взвился к склонившимся костям ветвей и серебристой росой рассыпался по карминовым лепесткам у ног. Хитрый лисий прищур мелькнул в темноте. — Как ты думаешь, бедная птичка, подойдёт ли мне роль такадзё?

Кэйе нравилось любоваться собой в объективе камеры, пока Дилюк ловил ракурсы и тонул в сапфировых омутах, запечатляя изгибы обнажённого тела, карминовые мягкие губы, взмах чёрных ресниц. Нередко Рагнвиндром овладевало желание почувствовать восторг лишних глаз, показать всему миру эту томную и волнующую красоту, но что-то внутри противоречило страстному порыву: он жаждал поделиться своей пьяной одержимостью также, как и хотел, чтобы никто не видел эти фотографии, за исключением его глаз.

Скарамучча ощущает вину, когда слышит чужой задушенный кашель, но тут же раздраженно цокает языком и бьет снова — сам виноват. Это его выбор: получить в лицо, обтереть кровавую струйку и все равно остаться, как пес на цепи. Никто Кадзуху не держит. Разве что за горло в три часа ночи, когда Скарамучча вбивает его в кафельный пол до синяков и до одури сладких стонов. Или за волосы, когда Кадзуха сжимает горло вокруг головки его члена. Или за идиота. Но это уже совсем о другом.