Растрепанные, как у ангела, белые пряди разметались на подушке, тонкая рука художника с изящным запястьем покоилась рядом, в комнате раздавалось мирное посапывание. Ромка, вот уже как минут пять всё сидел на полу в комнате Антона, и нагло не мог отвести взгляда от этого зрелища, ну никак.

Бяшины слова все еще не шли из головы: получалось, что Рома любит Полю. Это были интересные новости и Антон пока не понимал, как к ним относиться. На всякий случай пока что решил никакого отношения к этому не иметь. А то вдруг…

- Но ведь за просто так цветы не дарят..... - Блять, бери, а то ударю.

Темно и страшно, но только не с тобой.

Роме было мало. Он хотел оставить множество укусов и засосов на белоснежной коже, осыпать ее тысячей поцелуев и исследовать каждый сантиметр. Хотел завладеть этим телом, присвоив его себе, чтобы больше ни одна живая душа не смогла даже дотронуться до него.

Случайности не случайны. Если вы встретились один раз, это ещё можно так назвать. Если два, уже совпадение. Но в третий раз это уже становится закономерностью. Об этом Тоша думает однажды, вспоминая, как они познакомились с Пятифаном.

Рома отчетливо помнит себя двенадцатилетнего. Помнит, как гонял по поселку в черных спортивках и курил сигареты, продающиеся поштучно в ларьке рядом с заброшенным когда-то сгоревшим домом, в который если зайти, все еще можно почувствовать запах гари. Помнит, как с Бяшей пиздил пацанов, возомнивших о себе невесть что или просто много и не по делу говорящих. Помнит все.

Смирнова числилась пропавшей без вести уже три дня к моменту, когда её нашли Петровы и шайка Пятифана. Робкая надежда разгорелась в её груди. Она выживет. Любой ценой.

— Не хочу, чтобы руки провоняли табаком, иначе дома будут проблемы. Мама постоянно отца за это пилит, — Антон сделал досадное лицо. Ромка уже приготовил ехидную улыбку, чуя победу, как вдруг Антон его огорошил. — Можно я покурю с твоих рук?

Злые слова, предназначенные Антону, удары без жалости, все угрозы и провокации - все это слилось в одно единое воспоминание, которое прокручивалось в голове Антона, как пленка старого фильма. Этому не было конца. Презрение перевешивало всякий призыв к миру. А уж дружба тем более не была их участью. Рома был ему врагом. И раз за разом Антон, подкреплённый ненавистью, убеждался в этом. Дружбе не быть. И перемирию - тоже.