Яков Гуро говорит по-французски так, словно это его родной язык, и от этого у молодого писателя буквально подгибаются колени.

Яков Петрович бес был умный и хитрый.

Сие есть фиаско, сударь

Морозные линии закручиваются изящными завитушками, но стоит прикоснуться к ним, придержать теплыми пальцами - замирают, растворяются водой, скатываясь по стеклу каплями. Словно во сне, Коля проводит по рисунку раскрытой ладонью, обжигая холодом кожу. Стирает узор слой за слоем,чувствуя, как коченеют пальцы, как холод ледяными змеями опутывает руки, как тянется дальше, норовя зажать в тиски грудную клетку. Но стекла за последним рисунком нет - руки проваливаются в ледяной воздух словно в сугроб

Якову просто очень уж тешил глаз этот обтянутый жилеткой стан...

- Смотри на меня. Смотри мне в глаза. Смотри, как я беру тебя, и знай, что ты принадлежишь только мне.

Из Николая Васильевича точно бы вышел прок, если бы удалось вытащить его из той клетки, в которую он так усердно себя загонял и втискивал.

В его истории нет места чуду. Нет места надежде.

– Меня до дрожи во внутренностях трогает тот факт, что вы приходите ко мне, Николай Васильевич, чтобы вновь почувствовать себя слабым и ведомым. Вы бледны. Не обедали. Нелегко заботиться о себе, правда?

Пять писем Гоголю от безнадежно влюблённого предателя.