Фотографии — увековеченные мгновения жизни. Застывший в кадре момент может стать самым ценным воспоминанием, а может ранить каждый раз, едва ты взглянешь на снимок. Много ли радости принесли тебе старые фотокарточки, которых у тебя так много?

Успеть сказать пять истин. Совсем не много слов. Пять коротких фраз, за считанные секунды слетающих с сухих губ на смертном одре. Их ценой была вся жизнь, а никто и никогда не успевал разбросать их по своей жизни равномерно, правильно, вовремя. И совсем не многим удавалось отпустить эти признания на волю тогда, когда по телу, охваченному холодом, уже скользили пустые глазницы смерти и костлявые руки тянулись к плечам в своих оцепеняющих объятиях.

— Я… — голос Кривицкого вдруг изменился, лишился секунду назад донимавшей его боли, он разогнулся (до этого, чего не видела Павлова, чуть ли не корчился на полу в муках). Всё стало совсем другим — как когда съёмка завершена и герои уже не играют согласно сценарию. — О нет, я так не могу больше. Видит бог, я до последнего тут оставался.

Разбирая шкафы в ординаторской, интерны натыкаются на старую пыльную коробку. Спросив у Брагина, откуда она вообще взялась, молодые люди узнают много нового об отделении первой неотложной хирургии.

В непростые времена крайне важно не замыкаться в круг собственных проблем, не уходить от реальности в мир иллюзий. Не отталкивать, не отвергать. Позволить забыть прошлое и забыться. Что приготовила судьба для двоих, чья жизнь и без того полна противоречий и недосказанности?

— Не плачь, Ира. Улыбнись. Посмотри. Гена улыбается и хочет, чтобы ты тоже улыбалась.

Она своенравная, прямолинейная, не имеющая границ, ставящая под сомнение таких «идеально сделанных» мужчин, как он. Он строгий, сдержанный, не любящий легкомыслия, не терпящий таких заносчивых женщин, как она. Они разные, как «да» и «нет», как чёрное и белое. Но для чего судьба уготовила им встречу на черноморском побережье?..

Быть неправой неприятно, досадно. Признаваться в ошибках, может быть, даже труднее, чем в любви. Только неизбежно. Как было неизбежно и прийти к нему. Вернуться. Туда, откуда однажды убежала и не объяснилась. Вернуться не за очередным расследованием, а за искренностью. Забытой и, может быть, слишком долгожданной.

«Так и не знаю: победила ль? Побеждена ль?» — писала Марина Цветаева. Но Ирина Алексеевна никогда не мечтала быть лирической героиней любовной поэзии. Только ни осень, ни герой её больной, совсем не поэтической любви так и не спросили, о чём она мечтала.

– Ирина Алексеевна, там Брагин попросил всех собраться в ординаторской. Вас очень сильно просил прийти. Женщина нервно усмехнулась, забирая ключи, уже представляя что великий хирург всея медицины мог придумать.

Иногда они не врут

Геннадий Ильич желает отпраздновать свой день рождения в кругу семьи. Но согласны ли на это его коллеги?

Шесть дней, когда Гена утверждает свою любовь к Ире, и один, когда Ира доказывает, что им нельзя считаться: она всегда побеждает. Даже если счёт 6:1. Она любит. И очень сильно.

Вы связаны до конца жизни.

Вот он опять подбежал к ней и засуетился, измученный, самый родной… то есть просто единственный, кто ей сейчас был доступен, и только. Любимый — она это знала. Он предал её не один раз, а дважды, а значит, обманет и снова, не стоило верить в обратное. Павлова только хотела собрать себя заново, но взамен этому нежность и ненависть попеременно играли на нервах — пока нервы просто не сдали.

— Итак, — вновь послышался голос извне, и она подняла глаза, полуживые, пустые, безумные. — Кто ещё был причастен к убийству? — Ему стало хуже, — сказала она невпопад. — Он опять умирал. Я должна была просто сидеть и ждать?

Хотел научить её видеть не глазами. Очевидно, такого умения ей недоставало. Иначе, если бы доставало, невзлюбила бы она его с первой встречи? Стала бы враждовать? Едва, едва... Различила бы в нём человека порядочного, учтивого, расположенного. Увидела союзника и не разменивалась бы на мелочную неприязнь. Но, быть может, их истории следовало сложиться именно так, как она сложилась. Любовники-соперники — более интригующие роли, нежели прикипевшие друг ко другу нежным чувством приятели, верно?

— Ген, хватит… — смеялась, а он всё терзал её грудь и ключицы до алых отметин, ласкал живот и гладил спину, ища шрам как вовсе не страшный изъян, а сокровище; как не бессмысленность трёх операций, а счастье, что где-то под ним бьётся сердце.

— Глупенькая, я же люблю тебя, — так легко говоришь ты, когда я давно не жду — просто не в силах собрать себя, остановить слёзы, что-то почувствовать.

О кофе, полночных звонках, недолгой разлуке и интуиции.