Всё начинается, когда Сугуру роняет Сатору во время тренировочного спарринга. Он совершенно точно помнит это лукавство из-под белых ресниц и невозмутимое: — Я, наверное, грабли. Гето недоумённо смотрит на распростёртое на траве длинное тело. — Что?

У него, в общем-то, не было никаких сомнений, что этот пышный приём, как и многие другие, нелюбимые Сугуру за шум и многолюдность, закончится в покоях господина Годжо. Зачем-то же он на них приходил.

у сугуру кислый, отвратительный до рвоты, привкус во рту, сладости по всем карманам и мигрень. мигрень, у которой есть имя, отвратительный характер, любопытный нос и нет понятия о такте.

Годжо балагурит, щурит хитрющие глаза, вступает в словесные перепалки, подстёгивает и подначивает, но стоит только Сугуру оказаться критически близко — и вся выверенная броня из легкомыслия и бесконечного смеха рушится, оставляя только желание касаться. Гето сдержаннее, умеет держать дистанцию, ни черта не прочтёшь по угольно-чёрным глазам, никто даже не догадается, что на его теле, под водолазками, краснеют отметинами саторовские признания в чувствах.

Чтобы жизнь в доме была счастливой, люди, по древнему обычаю, запускают вперёд себя кошку, но в новую квартиру Сугуру Гето сначала заявилась бывшая, она же первая, она же несчастная любовь в лице Сатору Годжо, а, значит, жизнь будет полна сюрпризов.

Сатору являлся воплощением всего, что обычно его раздражало: шумный, навязчивый, болтливый, не имеющий представления о личном пространстве. Оставалось понадеяться, что завтра этот неугомонный парень просто прилипнет к кому-нибудь ещё, и всё вернётся на круги своя. Засыпая в тот вечер, Сугуру и подумать не мог, как глубоко заблуждается.

Сатору уверен, что все ошибки юности, вроде пирсинга, надо пережить в тинейджерстве. И потому, пришедшая прямо на рабочем совещании, идея кажется авантюрой. Мотнуться в обеденный перерыв в ближайший тату-салон и вернуться в офис к следующему собранию. Однако некоторые ошибки юности лучше оставить на десерт себе взрослому.

Между ними, на самом деле, не было никакой войны. Только сплошные проклятия.

Гето любил такого Годжо раньше. Гето ненавидит такого Годжо теперь.

Новая жизнь Годжо Сатору должна была начаться два года назад, когда его перевели в Городской университет Нью-Йорка. Но начинается она, когда на письменном столе своей комнаты в общежитии Сатору находит посадочные талоны его нового соседа. «Токио-Нью-Йорк. Гето Сугуру»

— Представляешь, он сказал, что губы мои — это лаванда, — приторно-мечтательное восхищение Гето сложно остудить даже скепсисом Нанами. — Какая нахрен, лаванда? — голосом Кенто можно колоть лед. — Сколько вам лет? Десять? Девять?