каннабис, игги поп и произнесённое в беспамятстве «сугуру, я хочу залезть тебе под кожу».

— Что бы ни блокировало твою проклятую энергию, оно также не дает тебе произносить определенные вещи, а именно врать, — уточняет Сёко. Когда Сугуру моргает, она добавляет. — Проще говоря, твое тело заставляет тебя говорить только правду, — она пожимает плечами. — Если ты попытаешься сопротивляться, что ж. Ты знаешь, что произойдет. Сугуру продолжает пялиться на нее. — Так это правда? — медленно произносит он. — Я влюблен в Сатору?

— Даже если я и пьян, это не значит, что я говорю то, о чём на самом деле не думаю. — Да ладно? И как часто ты думаешь о том, чтобы взять в рот мой член? — Примерно каждый раз, когда вижу, как ты поглощаешь проклятия. Но чаще я, честно, думаю о том, как ты берёшь у меня. И нет ни одной грёбанной причины, чтобы Сугуру поддержал его пьяный бред. Ни одной, блять, причины. Но он всё равно спрашивает: — И как ты себе это представляешь?

Сатору и Сугуру снимаются в сложной сцене, но это ничего, ведь они настоящие профессиональные профессионалы. Так ведь?

Это было лучше любого алкоголя, лучше любой сигареты. Чистое, безумное опьянение — сильнее любого проклятия, которое ему доводилось поглощать.

Годжо поднёс свечу к груди Гето, закусив нижнюю губу, и наклонил её. Первая капля упала на ключицу. Горячо. Обжигающе. Гето вздрогнул, но не отшатнулся. Воск растекся по коже алым пятном, застывая, стягивая...

Годжо проводит гоны и не только в компании своего лучшего друга.

Сатору, вообще-то, не из робкого десятка. Он уверенный в себе, смелый и исключительно харизматичный наглец. Даже когда мама кричит в трубку, что пора домой. Даже когда Сугуру вылизывает его изнутри и ласково называет послушным мальчиком. И вовсе он не смущается, понятно?