Цзинлю сказала, что те, кто не хотят помнить, ничего не вспоминают, что реинкарнации не способны восстановить память прежнего носителя… Так почему же, почему чужие голоса в голове стали такими отчетливыми? Почему он знает об их улыбках, потрескавшихся губах, привычках и манерах говорить, о том, как звучал их смех и как горьки были слезы, зачем вообще пришел сюда? — Ты же знаешь, Верховный старейшина, я последую за тобой, где бы ты ни оказался. Обещание, которое Инсин выполнил.

О, эти танцевальные вечера Мира грёз — вечера, полные романтики и страсти, где встречаются изысканно разодетые люди, всегда загадочные, в большинстве своем прячущие жаждущие этой любовной агонии лица под вычурными, помпезными масками. Их фигуры преисполнены грациозности, движения всегда до отточенного элегантны, а медовые речи льются усладой. — Ваш костюм… неужели вы знаменитый Часовщик? — нежная улыбка лукавит розовые, покрытые блеском губы.

Обнаженная форма азарта, свобода и вседозволенность, кружащие голову. Птица, загнанная в угол клетки и птица, закованная в ошейник и цепи… Недосягаемый, недоступный, он кажется таким соблазнительным, что прикосновения к нему ощущаются, как прыжок в бездну. Самая высокая ставка. Самый грязный секрет. Самая отчаянная попытка. — Сколько стоят ваши секреты?

Предательство, что это такое теперь, когда Воскресенье так близко, когда поет для него? Равноценный обмен, или... И снова он чувствует, как дрожат его губы: это что-то неозвученное, едва сдерживаемое, рвется наружу, и ореол света вокруг фигуры Воскресенья сводит его с ума, потому что они оба заведомо знают обо всем. — Верь мне, — отвечает Воскресенье на его пристальный, неулыбающийся взгляд. — Я сдержу слово. Все же главный его секрет Авантюрин так и не выведал.

— Ты ангел? — вырвалось из него прежде, чем он успел себя остановить. Незнакомец вдруг застенчиво улыбнулся, и что-то шевельнулось у лица… Он увидел: маленькие крылышки дрогнули, расправились и сложились, прикрывая горящие смущением щеки. — Я сто тридцать восьмой птенец, — загадочно произнес он. — Я рожден для того, чтобы принести себя в жертву. Но если хочешь, я могу побыть для тебя ангелом. — Только для меня? — Скажи мне свое имя, я буду впредь и за тебя молиться.

Воскресенье много говорил о птицах. Особенно о тех, которым не суждено взлететь, так что Авантюрин скоро поймал себя на том, что понимает его. В сыром полумраке тюремной камеры в потухших золотых глазах ангела плескалась такая вселенская печаль, что невозможно было не проникнуться его болью. Они были похожи больше, чем он ожидал, и в конце концов пришли к одному и тому же концу, где их поджидало одиночество, чтобы осознать, что оно тоже было создано — заново — друг для друга.