О том, чтобы почувствовать, каково это, когда тебя встречают на той стороне, он и желать никогда не мог.

Картёжник хмурится, осознавая, что шансов на отступление нет. Его обыграли, зажав его короля в угол и окружив со всех сторон, лишив варианта сбежать и заодно воздуха из лёгких. И это чертовски заводит.

Рацио бы никогда не признался себе, что его “исключительно научный интерес” выйдет за рамки трезвого рационализма. Авантюрин же с гордо поднятой головой был готов подтвердить, что каждую лекцию мечтал, как его разложат прямо на том чёртовом столе.

В КММ любили сплетни. Авантюрин любил азартные игры. Рацио был душен и хорош собой. Все предпосылки сошлись в одной точке и привели к пари — просто от скуки, потому что иначе в условиях местной рабочей нагрузки можно было сойти с ума. Авантюрин полагал, что обмен справедливый: он получит выигранный спор в свою копилку, а Рацио… ну, Рацио получит Авантюрина. На какое-то время. Это очень щедрая цена за победу.

Порой Авантюрин был невыносим. Особенно, если он волновался, он питался чужим вниманием. До их встречи это были постоянные азартные игры и представления на публики. Конечно, с началом отношений Авантюрин внимание нужно было от одного конкретного человека и добывал он его вполне конкретным способом – сексом. По началу Рацио не догадывался об этой связи. Была бы воля Веритаса, он бы не выпускал Авантюрина дальше их спальни и любил-любил-любил. Или эксперименты уменьшенного Авантюрина.

Рацио ведёт носом по шее сзади, втягивает настоящий аромат тела без лишних парфюмов. От этого ведёт ещё сильнее. — Я только проснулся, док, имейте уважение не трахать меня около раковины, — сквозь тихий стон посмеивается Авантюрин, тщетно пытаясь вывернуться из крепкого захвата. Или хотя бы немного увернуться от упирающегося в бедро стояка.

Авантюрин сидит у своей дерьмовой двери своего дерьмового номера, вцепившись в ткань брюк, и терзает до крови губы, пока ноги не касаются чьи-то пальцы. Он вскидывается, инстинктивно пытается отшатнуться, но некуда. Поражённо смотрит на Рацио, который сидит на коленях с комично серьёзным выражением на лице и его очками в руке. Блядь.

Когда над головой по очереди быстро раздаётся два металлических щелчка наручников, Авантюрин вздрагивает. С лица уходит уверенность, а улыбка тухнет.

После одного случая Авантюрин думает, что его мерзко касаться.

Хорни алфавит с авенцио моими глазами.

— Брось, Веритас, — на корню пресекая неудачную попытку встать, Авантюрин перекинул ногу через его бедро и осел сверху, тактично уводя корешок книги в сторону. — Неужели даже восемь докторских не способствуют элементарному пониманию собственных желаний?

У Веритаса перехватило дыхание. Он стоял не близко, а большая часть студии утопала в полумраке, но софит над статуей окутывал её и Авантюрина тёплым светом. Подчёркивал их, выделял, словно главных актёров на сцене. Веритас завороженно наблюдал, как Авантюрин повёл рукой ниже: легко стукнул указательным пальцем по подбородку; огладил шею; царапнул грудь; спустился до живота, уложил на него раскрытую ладонь. А потом – подался вперёд и поцеловал холодные мраморные губы.