Пребывание в Сукхавати шло своим чередом, своим странным и размеренным путем новых ощущений. Чем дольше король Клевера находился на чужой земле, тем яснее для него ощущалась очевидная разница в самых банальных аспектах, будь то климат или даже почва под ногами, которая так ярко пахла гумусом и так и пестрила своими плодородными изысками. Куромаку постоянно пытался анализировать и подмечать. Даже во время размеренных чаепитий или медитации, в которую его так рьяно хотят посвятить, на чужой земле.

Снова и снова. Пикадиль приходил сюда снова и снова, сваливался без предупреждения. Обычно по ночам. Снова и снова, раз за разом, говоря себе, что это просто потому что в пустой квартире ему было противно. Как-то всё складывалось совершенно по дурацки. Он уже устал искать оправдание своему чувству одиночества и странному желанию увидеться с товарищем ещё раз. И ещё раз и еще раз, смотреть в чужое лицо, пока глаза не устанут и все капилляры не лопнут...

– Это научное. От слова кранион – череп, то есть, и (Диль отворачивает голову и хмурится с прищуром) геми, геми... Ай, позорище, – вертит головой, – не помню, что за слово. Только не рассказывай никому.

Пикозонтопия начала свое существовние, как государство, благодаря браку по расчету, между Пиковым императором, и наследником Зонтопии. И можно ли винить Зонтика в том, что его умный, смелый и очень красивый соправитель вдруг пробудил в молодом короле настоящую любовь к нему? А можно ли винить Пика, что ответил взаимностью?

На главной площади было не протиснуться, это было видно с высоты балкона второго этажа, куда вышли по очереди наследник, его сиделка, затем император Зонтик, и замыкая, чтобы никто не смел отвести глаз, вышел Пик. Пикадиль взобрался на деревянное сооружение, опустив руки и голову. Он не раскаивался - просто смотрел в пол, чтобы не поднимать злого взгляда на Пика, чьими усилиями они все сегодня с честью умрут.

Говорить вслух Завир не решался. Спустя семь лет разбитого сердца и притупишегося разума, он предпочитал говорить по делу и строго, никому больше свой эмоциональный интеллект не открывая. Тот оказался бесполезным и очень болючим, Завир предпочел перестать ощущать разрывающееся внутри от горести сердце, и просто молча злиться на Кунайо, не объясняя причин и следствий. Увы, кажется разговора все-таки не избежать.

Перед смертью, – говорят, – не надышишься. Зато перед смертью можно надуматься и наговориться, особенно, когда вешать вас собираются завтрашним днём.

После смерти старшего брата, Альберт ненадолго возвращается домой.