— Слушай, дружище, я же просто предложил тебе обдумать такой вариант, раз уж ты сидишь тут и ссышь мне в уши тем, как у тебя хер зудит. Нашёл бы кого-нибудь, кто не распиздит об этом всей базе, закрыл бы глаза, представил бы какую-нибудь грудастую девицу или мальчика-зайчика с влажными глазами. Какая разница, чья рука полирует тебе ствол, пока ты не видишь её обладателя?

Расскажи мне о каждом, кто перешёл тебе дорогу; о каждом, кого ты заставил себя бояться; о каждом, кому ты снёс башку.

После плена у Гоуста медленно, но верно едет крыша. К счастью, Соуп в точности знает, что с этим делать. …ну, в общих чертах.

Теперь же он плывёт в этой тишине, не отрывая глаз от испещрённого крапинками потолка, умоляя себя не жаждать взрывов и артиллерийских обстрелов в своей детской спальне. // После травмы, едва не ставшей смертельной, Джон МакТавиш оказывается в своём родном городе в Шотландии. Вернувшись после досрочной демобилизации, он вынужден справляться с инвалидностью, своей дисфункциональной семьёй и гнетущим пониманием того, что есть вещи, которые он просто не готов оставить позади...

Соуп — тактильная бомба по своей природе. Гоуст — глыба льда, наподобие Эвереста. Но Джонни, кажется, хорош в покорении вершин.

Джон «Соуп» МакТавиш преданная псина. Когда он нарушает приказ, чтобы спасти Прайса, Саймон «Гоуст» Райли понимает, что так дальше дело не пойдет и надо брать дело в свои руки. Пора обучить пса командам. Или Гоуст в бешенстве из-за того, что Соуп никогда не ставит себя выше других. Одна нить тянет за собой другую и вместо того, чтобы отчитать Соупа как следует, Гоуст просто трахает его.

— Контроль — моё всё, дорогой Джонни. Есть моменты, в которые не нужно поддаваться эмоциям. Я тоже хочу поддаться. И, так уж и быть, не дам тебе уснуть. "Точка достигнута. Джону становится холодно, когда Саймон кусает за плечо, когда свободной рукой, той, что не держит его за волосы, проникает в него несколькими холодными от смазки пальцами." Саймон терпеть не может нытьё. А особенно не любит, когда Джон уподобляется этому гнусному чувству - жалости.

То ли шотландец решил сделать перерыв, то ли ему просто понравился вкус конфеты, но тишину оружейной наполнили влажные чмокающие звуки дорвавшегося до сладостей Соупа. Он перекатывал чупа-чупс из-за щеки за щеку, доставал его полностью изо рта и чуть ли не пускал слюни, облизывая его мокрым языком.

«Дети?» — переспрашивает Соуп, бездумно сигналя Гоусту сложенными в «окей» пальцами. — «Во множественном числе?». «Да. Мальчик и девочка. Маленький Джозеф родился несколько месяцев назад, согласно документам». «О», — вот и всё, что может выдавить Соуп, потому что «о». У него есть племянник. Крошечный малыш-племянник. А затем, как будто одного этого откровения недостаточно, врач заявляет: «Вы указаны их законным опекуном, мистер МакТавиш. Нам нужно, чтобы вы их забрали.»

Гоуст тоже испытывает чувства, но он просто молчалив, замкнут и предпочитает держать всё под контролем. Соуп тоже чувствует, но его эмоции написаны прямо на его кулаках...

Гоуст и Соуп любят друг друга. Это не подлежит обсуждению. Они никогда не произнесут этих слов вслух. Это обсуждению тоже не подлежит.

Он говорит ему заткнуться. Берёт за лодыжки, стаскивает на середину кровати и вжимает в неё, следом глухо выдыхая. Мактавиш под ним дёргается, хватается за цепочку армейских жетонов и тянет, сопротивляясь. — Хватит дрыгаться, мать твою… — голос Райли ломается от напряжения, рычание тонет в растерянном вздохе и капает вязкой слюной на его спину, от жажды начать задуманное у лейтенанта зудит в горле.

— Эти парни знают, как проходят миссии со мной, — Соуп наклонился вперед, его глаза блестели. Гоуст считал, что наткнуться на связанного и трахающегося на складе сержанта МакТавиша было верхом непристойности. Но сейчас он вылетал на свою первую миссию вместе с отрядом морских пехотинцев, а Соуп выглядел как хищник, готовый напасть на добычу. Излишне говорить о том, что произойдет дальше.

Гоуст, уже немолодой, борется со своими чувствами влечения к гораздо более молодому новому сержанту, одновременно размышляя о предстоящем выходе на пенсию. Он понимает, что это неправильно, но как устоять, если Соуп не может не искушать его?

У Джона МакТавиша, встающего перед его внутренним взором выжженным под веками клеймом, были испятнанная шея, припухшие губы и россыпь синяков на крепких бёдрах. Но на этот раз Гоуст в точности знал о том, кто всё это ему оставил. И он разрешал себе зависнуть на этой картинке ещё на мгновение, на одну сладкую секунду, прежде чем вновь открыть глаза. Маленькое мыслепреступление. Всё, что у него было.

Крепкая мужская дружба на грани фола и гомоэротизма.