Губы Мун Джо растянулись в победной опасной улыбке, разрезавшей нижнюю часть лица горизонтально. — Разве я не предупреждал? Если вцеплюсь, то не смогу отпустить. А тебя я и не собирался отпускать..

Губы Мун Джо приоткрылись. Мгновения растягивались, ощущения казались острее, ярче. Его Ангел расправлял свои крылья.

— Почему ты не рассказал им? — спрашивает Чону, гораздо тверже, чем в прошлый раз. — Что на самом деле произошло? — А что на самом деле произошло, — повторяет Мунджо. — Что произошло, лапуля? Напомни-ка мне.

Со Мунчжо видит в Чону родственную душу, идеального компаньона для своих чудовищных замыслов. Но что, если все пойдет не так, как планировали незнакомцы и сам Мунчжо? Что, если в глубине души Юн Чону дремлет нечто гораздо более зловещее, чем он сам предполагает?

Загнанный в угол из-за неподъёмных долгов после событий в «Эдеме», Чон У принимает, казалось бы, невинное решение — присоединиться к Игре в кальмара. Но он и представить себе не мог, что на самом деле ждёт его за этими стенами. Точнее, кто его там ждёт. ИЛИ Чон У против своей воли вновь сталкивается с единственным человеком, в чьём исчезновении он был наконец-то уверен.

Чону хочет его? Чону хочет переспать с ним? Мунджо ожидал, что первая трещина в слабой хватке его возлюбленного за здравомыслие будет жестокой, ожидал взрыва гнева, разочарования, жаждал увидеть, как в глазах его возлюбленного появляется жажда крови. Он не ожидал, что там возникнет совершенно другой вид вожделения. Или: Мунджо и Чону встречаются на крыше.

— и правда, как олененок, — восхищенно вздыхает мужчина, а потом приближает свое лицо к чужому, цепляясь пальцами за край стола, — так бы тебя и съел, — и клацает зубами, наблюдая, как зрачки расширяются. не двигается так с минуту, кажущуюся для Чону страшной вечностью, слышит глухой стук в чужой груди, и начинает смеяться, превращая момент в обычную нелепицу, — серьезно? испугался? это же всего лишь шутка. это всего лишь шутка, дорогой.

Между гневом и тоской Чону дрожит. Между желанием и безумием Мунджо ждёт. — Убей меня, — шепчет Мунджо, его губы изгибаются в ленивой ухмылке. — Или поцелуй. Выбирай, Лапуля. Только одно.

Чону не предназначен для «Эдема». Он предназначен Мунчжо.

Временами он разглядывал его глаза, всматриваясь в опущенные уголки, черноту радужки. Он любил трогать его волосы, утыкаться в загривок носом. Прижиматься голой грудью к чужой спине, сжимаясь в позе эмбриона над другим.