Сатору уверен, что все ошибки юности, вроде пирсинга, надо пережить в тинейджерстве. И потому, пришедшая прямо на рабочем совещании, идея кажется авантюрой. Мотнуться в обеденный перерыв в ближайший тату-салон и вернуться в офис к следующему собранию. Однако некоторые ошибки юности лучше оставить на десерт себе взрослому.

Будь у меня опухоль, я назвал бы ее Сугуру. Сугуру — крохотная язвочка на нёбе,которая зажила бы,если к ней не прикасаться языком,но ведь не удержаться.

Если бы Сатору семь лет назад сказали, что называть своё имя едва знакомому мальчишке в самолёте окажется одной из самых хреновых его идей, он бы тогда не просто промолчал — ещё и плюнул бы в радостно светящееся лицо, злорадно наблюдая, как улыбка сползает с тонких губ, закрывая дыру на месте выпавшего молочного зуба.

Сатору отчаянно нуждается в массаже, так к кому же лучше обратиться, как не к знаменитому массажисту Сугуру, который по счастливой случайности является его лучшим другом, в которого он влюблён уже более десяти лет?

Гето Сугуру, кажется, бесповоротно влюблен в лучшего друга. Вот только незадача: Сатору Годжо женится на другой. или аu: где Годжо должен жениться по расчету, а Гето разбирается в себе.

Сатору и Сугуру знают друг друга с университета. С того времени, как делили одну квартиру и постоянно просыпались вдвоём в спальне Гето. С того времени, когда они ещё общались и всё было проще.

Сугуру беспокоят только несколько проблем - предвзятое отношение Утахиме к родителям школьников, движение магнитных полей относительно его планов на ужин и вездесущий Сатору Годжо.

Сатору, вообще-то, не из робкого десятка. Он уверенный в себе, смелый и исключительно харизматичный наглец. Даже когда мама кричит в трубку, что пора домой. Даже когда Сугуру вылизывает его изнутри и ласково называет послушным мальчиком. И вовсе он не смущается, понятно?

— Представляешь, он сказал, что губы мои — это лаванда, — приторно-мечтательное восхищение Гето сложно остудить даже скепсисом Нанами. — Какая нахрен, лаванда? — голосом Кенто можно колоть лед. — Сколько вам лет? Десять? Девять?

Он постучавшись и не дождавшись ответа зашел в комнату Годжо. Шестиглазый лежал на кровати и читал мангу.

Хрупкие виньетки для сильнейшего дуэта. 木漏れ日 (komorebi): солнечный свет проникает сквозь листья дерева.

— Какая злюка. Не с той ноги сегодня встал? — Всех все устраивает, да? Да нам всем до единого натурально скоро умирать, а этот клоун цирк на этом поприще создает! — Лично я помирать не планирую, а ты можешь хоть прямо сейчас в умиральную яму лезть. Помочь выкопать? Так они и познакомились.

Любовь — это не спасение. Это наваждение, плен, болезнь. Сугуру стал всем для маленького Сатору, вытащил его из одиночества. Теперь же он медленно губит его, отдавая сердце другой. Для Сатору нет этики, нет гордости — есть только всепоглощающая потребность вернуть своего кумира. Его поступки порочны, его одержимость не знает границ, а любовь давно перестала быть светлой. Сможет ли он вырвать своего бога из чужих рук? И что останется от них самих, когда битва будет окончена?

Вместе они шли по этому канату жизни падая в яму зависимостей и безразличности к окружающему миру.

Сатору не просто проблемный мальчик, он — ходячая катастрофа, гремучая смесь яда, спеси и подросткового максимализма в худшем его проявлении. Но что-то в Сугуру есть такое, что способно подчинить и поставить на колени любого — то ли дело в его холодном, строгом взгляде, то ли в ледяном тоне его голоса, то ли в манере преподавания. «Умница, Сатору» слетает с его уст, и Годжо теряет последние остатки своей мнимой гордости между чужих ног.

— Проблема в том, Годжо, — начинает он, по мере того как его рука скользит по чужому бедру вверх — это незамысловатое касание заставляет Сатору разом выпустить весь воздух из легких. — Что если я накажу тебя вот так, — его ладонь накрывает область, где находится чужой пах, и сжимает полувставший член, — то ты останешься доволен. Суть наказания заключается в обратном, не находишь?

Свою гибель он встретил в воскресный вечер — у гибели были лиловые глаза. Словно два аметиста, сверкающие под светом церковных свечей, глаза незнакомца смотрели на него с холодом и равнодушием. И едва заметный бледный огонь закрадывался в радужки этих глаз — какой-то хищный, зарождающийся безумием интерес. vampire!au про грех, искушение, страсть, одиночество и любовь — горячую, кровавую и безграничную.

Эти чувства были такой плотной концентрации, что превратились во что-то материальное — пустили корни во плоти своего носителя. Их было так много, что они душили, в слепой жадности присваивали себе орган за органом, — и цвели, цвели, цвели, стремясь показать всему миру свою убийственную красоту.

Холод этот не кусается, не обжигает. Он вползает под ногти, кожу, в волосы. Он липкой плёнкой обволакивает. И дышать ему им позволяет, будто жижей, густым дымом. И мертвым грузом где-то в лёгких оседает. я уже там был? или буду?

Сугуру замер. Два года его лучший друг числился пропавшим после той истории с сосудом Звёздной плазмы, и вот он перед ним. Но совсем не тот. Потому что Бога не существует... не может существовать, если Сатору теперь выглядит... так.