Николай одержим и настойчив, Пушкин слегка в замешательстве. Но это, конечно, не мешает поэту поступать так, как он считает нужным.

Ау в котором Пушкина выпускают из ссылки немного по-другому.

— Николай Павлович, документы, — мужчина вносит огромную стопку, оставляя на краю стола: — И ещё, о личной аудиенции просит Бенкендорф… Это на счёт Пушкина… Ох, Боги! Правитель уже дёргается от этой фамилии. Сколько он у престола, столько и мракобесит поэт.

Пушкин хочет вернуть Пущина из ссылки, Николай очень хочет наследника.

– Камер-юнкер, если дамы, по-вашему, предпочитают поэтов, кого же предпочитают сами поэты? – Не смею судить о вкусах всех поэтов, однако многие, разумеется, желают властителей. ... – А кого же предпочитаете лично вы? – Вас, – резонно, твердо и отрезающе. – ..? – Я предпочитаю вас.

Их игра только началась. И правила ее диктовала не воля императора, а та сила, что сильнее власти – неистовая, запретная, всепоглощающая любовь.

Николай саркастично улыбнулся и стрельнул в поэта колким взглядом, в котором Пушкин смог прочитать жажду и нетерпение. Внезапно царь поднялся, оставляя Александра лежащим на кровати, а после сел рядом и произнёс. – А ты, смотрю, совсем не боишься, - по-лисьи ухмыльнулся Николай. - Раздевайся, Пушкин.

С каждым днём его любимая всё больше и больше отстранялась от него. А решившись посетить ничем непримечательный бал и развеяться, Александр Сергеевич столкнулся с императором, у которого оказался в немилости. Чёрт.

Вольнодумец! Он снова писал. Снова дразнил строки огнём. "Стихи — как сабли," подумал Николай, сжимая в пальцах тонкий лист бумаги. "И этот человек размахивает ими, словно ему всё дозволено." Он вспомнил их первую встречу — ту, в 1826 году. Тогда после казни декабристов, он сам вызвал его в Кремль. Молодой, дерзкий, Пушкин смотрел на него прямо, не опуская глаз. Уже тогда в нём было что-то — что бесило и что влекло. Николай не допустит хаоса. Не даст развратить народ стихами. Или… даст?