— Мы можем поговорить? Я клянусь не осуждать тебя. А с губ Фелпса вновь слетает ругательство и послание куда подальше. А Сал готов поклясться, что Трэвису тошно. Тошно от самого себя. Блондину действительно тошно. Ему противно. Ему так жаль. Он хочет опустится на колени, плача, просить прощения. Миллионы, миллиарды раз. Столько, сколько потребуется. Лишь бы тот его простил.

Трэвис как-то обмолвился, что до боли в запястьях хочет поцеловать Салли. Фишер воспринимает эту новость с ужасом, понимая, что ему ни за что нельзя снять протез, даже если он сам тонет в собственной нежности.

Трэвис оставляет у Сала свой личный дневник, и тот читает пару страниц...

- Если ты ещё живёшь в первобытном мире, то продолжай присваивать вещам гендерные стереотипы, Трэ-э-эвис. То, что я сделал понравившуюся мне татуировку, ещё не значит, что я отношу себя к представительницам прекрасного пола. А жаль...

Отчаяние - сложная штука. Но во тьме иногда виден свет. Для Трэвиса этим светом стал Сал, и всё то, что он принёс с собой. И самое главное - это взаимно.

В какой-то степени, он и сам постоянно носит протез на лице. И Фишер смог под него одним лишь глазком, едва что-то увидев, заглянуть.

Депрессия сгущается над Трэвисом плотным столбом сигаретного дыма, когда он понимает, что был слишком подлым, чтобы когда-нибудь заслужить Салли Фишера.

если вам, на протяжении года кто-то подкладывает в шкафчик любовные письма, то наверное стоит забеспокоится. au, в котором к Салли через листы бумаги подкатывает какой-то сталкер, или маньяк, ну или же это просто Трэвис Фелпс.

сцена в туалете с Трэвисом, но в больший уклон в пейринг, более расширенная и, не побоюсь этого слова, нежная и ранимая.

Салли знает, что им нужно отойти от школы достаточно далеко, чтобы он хотя бы попытался коснуться своими холодными пальцами его, тёплых и длинных. Трэвис до ужаса хочет, чтобы Салли коснулся его пальцев, но одновременно с этим надеется, что он этого не сделает. Ладони у него давно уж вспотели, и теперь, помимо всего прочего, он думал ещё и об этом. Отец всегда ругал его за это и запрещал "лягушачьими" пальцами трогать Библию, потому что это святое. Трэвис в голове проводит параллели.

Выдрессированный, как собака, семнадцатилетний Трэвис Фелпс, казалось, стал вписываться в общий пейзаж. Хмурый взгляд со вздёрнутым подбородком буквально «like father, like son». Он помнил, как несколько раз отчётливо сжимал розарий на строчке молитвы «И не введи нас во искушение...». Да, он самый, который девственник-матершинник-хорист, с индейскими перьями в светлых волосах и чернокожей попсой в кассетном плеере. Он хочет поцеловать хоть кого-нибудь, чтобы понять и почувствовать наконец-то.

Пусть Сал и не понимал истока всего этого негатива, но за два года можно было уяснить, что сложившаяся ситуация – это не мимолетная беспочвенная неприязнь, а какое-то более глубокое чувство, которому не могло не найтись причины. Просто Салли не мог ее разгадать, а Трэвис не стал бы о ней рассказывать.