Гаснет золотая лампочка. В ноги дует горячий воздух — тело, согреваясь, начинает ощущаться своим, и от этого становится липко, противно и почему-то обидно так, что чёткие десять вдохов и десять выдохов в минуту стремятся разогнаться до поверхностных, непозволительно частых вдохов-выдохов — вот вам и аффрэттандо.

— В моём случае ничего больше не может дать мне шанс на то, чтобы прожить жизнь по-другому, — что-то уязвимо подрагивает в этих словах — точно выверенная эмоциональность фраз расплывается. — Потому что я умер. Понимаешь? Умер, но нахожусь ни здесь, ни там. Олежа нервно вырисовывает на бумажном пододеяльнике еле отпечатывающиеся под призрачным пальцем фигуры. Антон за них цепляется взглядом жадно, неверяще.

У Дани на лице чистосердечное удивление, словно это и близко не может быть решением или хоть насколько-то вариантом. Словно это сами собой разумеющиеся вещи: пить с Ильёй и молоть не о высоких материях да мировой литературе, а о чём-то, что, по правде, мозг разжижает — за то как.

Женя проходит к двери, утыкается в глазок. Ни черта без очков не видно, да и лампочка мигает как-то комически-пугающе, будто есть куда хуже. — Жень? — И оно, — это плохо представляемое "хуже" — оказывается, существует.

— Ты где-то в облаках витаешь последние минут пять, — сказал Даня и слегка наклонил голову вбок. — Это так выглядит? — Разве я ошибаюсь? — М-м, не совсем, — блондин сдержанно улыбнулся, — просто любуюсь тобой. — И зависаешь. — Просто думаю о том, как хочу расстегнуть твою рубашку, — сказал Саша заметно тише и снова отпил вина.

Илья обменивался жидкостями с едва знакомыми партнерами по съемкам — только что руки пожали и тут же друг другу в трусы засунули — легко и играючи.  Чувствами — нет.

Ночь. Дима работает в ночную смену в цветочном магазине, пока за стеклянной стеной на улице сидит захворавший Антон

«Если есть в кармане пачка сигарет, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день», как пел когда-то Цой, а если рядом есть ещё и Даниил, пускай даже с кислой рожей вместо улыбки, то ещё лучше. И жить сразу начинает хотеться. Прямо-таки жить, а не существовать. [Сборник зарисовок по актёрским Дурацким].

Илья приезжает в дом семьи Дани.

— Кака-а-ая ирония, — голос на ухо вторит внутреннему. И от этого голоса, от такого явного смеха в нем, кровь должна кипеть ненавистью, подстегивать на свершение священного долга. Но причины почему-то совершенно иные. Охотник в лапах вампира. Это так стыдно, что даже смешно.