[Кофешоп-АУ] Олежа привык к тому, что люди писали его имя неправильно. Но обычно, если указать на ошибку, они всегда исправлялись. Все, кроме баристы в кофейне около общаги. Случайно ли или намеренно – Антон упорно продолжал называть Олежу Олегом.

Полина не заслужила такого. Он не заслужил такого. Они — люди, а не деревянные фигурки, вынужденные ходить по расчерченному полю, слепо повинуясь чужому решению. Антон горько хмыкает – именно это они и делают. Поднимает глаза на вывеску цветочного магазина. Цветы – это всегда хорошо. От них всегда поднимается настроение. Антон выходит в ночной сентябрь и закрывает машину. Или ау, где Олежа флорист, а Антон не может выйти из договорных отношений.

Сожительство с Олежей внезапно открыло Диме глаза: он мог снять котенка с дерева, построить дом, лично нарисовать себе на горле мишень для ручки, но только не копаться в чужих головах. Что уж там, он и свою, пустую, предпочитал не рассматривать вблизи. Как жаль, что в ближайшие несколько месяцев это собиралось измениться. Старый анекдот гласит: многеи парни сами не знают, чего хотят...

Оставлять следы на белоснежной коже под сладкие стоны куда приятнее.

Михаил Душнов любил по-настоящему «мужские» развлечения: баню, рыбалку. Лото. И заниматься всем этим с парнями своих детей. [флаффное АУ, где все живы и счастливы. почти]

Наверное, Михаил бы предпочёл, чтобы его сын возвращался заполночь с пьянок, а не из оперы.

Олежа однажды подрабатывал раздачей флаеров. Рабочие условия там были так себе.

Из морга Михаил звонит ближайшим родственникам — бывшей жене и дочери. Впервые за долгое время они встретятся втроём — чтобы похоронить Олегсея.

Антон не уверен, что такому «плохому парню» пойдут цветы, но всё равно по окончанию спектакля протягивает Олеже букет. [AU, в которой все живы, никто не умер, а Олежа, ко всему прочему, играет в театре]

Антон говорит сам себе: «Пока не увижу тело — не поверю». Опаздывает на похороны, не смотрит на фотографии. Продолжает отрицать.

«Тебе это в жизни очень пригодится», – сказала руководительница театрального кружка, когда Олеже было четырнадцать лет. Сейчас ему двадцать, и чёрт – как же она была права.