Борис всегда знает Тео лучше, чем знает себя. Тео кажется, что Борис не понимает главного.

Борис был сильным. Он повторял это как мантру, глядя на расплывающиеся в темноте капли на дне раковины. Он не боялся смотреть в глаза отцу, отвечать дерзко, даже когда знал, что следующий удар вгонит его в пол. Он не плакал. Никогда. Не тогда, когда кулаки превращали его тело в сплошную боль, не когда кровь соленым потоком заливала гортань, а перед глазами взрывались холодные, бездушные звезды боли. Слезы? Это не по его части. Слабость была не для не

Борис смотрит на иглу. Я смотрю на Бориса.

Мне хотелось забрать его себе, написать на нем, что он мой, мой, я хочу выцарапать свои инициалы на его бледной коже. Мне хотелось его рядом, любого, пьяного, под наркотой, трезвого, голого, одетого, в крови, чистого, глупого, раздражающего, болтающего о политике и о том, какие мы, американцы, конченные. Я просто хочу его рядом. Как раньше.

Просыпаться посреди ночи, руками шарить по кровати в поисках Бориса, находить его и успокаиваться, а после крепко прижиматься друг к другу – тоже было нормально.

Борис предложил Тео сыграть в карты на раздевание.

Если бы с неба вдруг разом упали все звезды, на каждую из них я бы загадал тебя.

Тео не может перестать смотреть на кожаные туфли Бориса. Тот умело этим пользуется. **не** футфетиш