Зигмунд сидел, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. Руки его переместились с руля на края куртки и сжали их. - Мы еще можем вернуться. - Нет.

— Вильгельм, — прошепчет Владек бескровными губами, словно в болезненном выматывающем полузабвении, следом за хмурым Ледницким, который упрямо смотрит в рдеющее у кромки горизонта закатное небо, стремительно стекающее в блестящий антрацит самой беспокойной ночи в его жизни — крылья Гипноса не коснутся сегодня мечущегося духа пианиста.

Я спас тебя... Прекрасного, но оборванного. Сильного, но оставшегося без еды и желания жить. Услышав как ты играешь...На секунду я подумал:"первая капля чистоты за эти годы немилосердных убийств".

"Ему уже пора было идти, и мы стали прощаться. — Послушайте! — Я взял его за руку и стал горячо убеждать: — Вы не знаете моего имени, вы о нем не спрашивали. Если с вами случится что-нибудь плохое, а я смогу чем-то помочь, запомните: Владислав Шпильман, Польское радио. Он усмехнулся как обычно — сурово и словно нерешительно, с некоторой неловкостью, но я почувствовал, что это, наивное в моем положении, желание помочь — было ему приятно"(Варшавские дневники. 1939-1945)

Весь день Вильгельм не мог не думать о несчастном мужчине с железной банкой в промерзшем доме. Волшебная игра на расстроенном рояле покорила его в самое сердце. Вспомнился возлюбленный Генрих, что погиб в прошлом году в битве около русской деревни. Он не смог его спасти, так может выйдет облегчить участь этого несчастного...

дурные сны

После войны как после любви

наше воссоединение