Подрумяненный, Панталоне красив как никогда. Еще красивее, когда застаешь его врасплох и вспарываешь по шву трогательную стеснительность: одну из немногих, что он пронес через годы. Тщательно спрятал, замуровал, скрыл под высоченными сводами своего бетонного сердца — но Дотторе знает, на какие рычаги давить, и давит на них с неприкрытым удовольствием.

Панталоне читал уйму художественной литературы, в том числе и романтику, и в каждой из этих книг любовь описывалась как нечто лёгкое, красивое, прекрасное, что заставляет тебя жить. Вот только не то сам Панталоне, не то его любовь оказалась бракованной: она заставляла его каждый день проклинать себя за то, что всё же дал волю чувствам. Проклинать за то, что влюбился в Доктора. Мог ли он рассчитывать, что после признания ему станет легче?

Дотторе никогда не мог управляться со своими чувствами. Их трудно понять и пропустить через себя, и ему тяжело с собой ужиться, сколько бы раз он ни пытался. С кем ему действительно повезло, так это с человеком, готовым его понять.

В тот день он сразу понял, что к нему снова заявился не Второй Предвестник, а всего лишь очередная копия. Панталоне внимательно вгляделся в лицо собеседника, и по спине невольно пробежала дрожь. Нет, не от страха перед могуществом. Эффект зловещей долины. Когда смотришь на то, что должно быть живым, но чётко видишь — подделка.

Капитано не стучался, занося тело, завёрнутое в половую тряпку. Дотторе поднимался медленно, губы дрожали в куче вопросов и все неверны, не к месту. Алое зарево затопило зрачки, взгляд становился всё более размытым, но одна деталь была яснее других: отпечатки пощёчин.

Дотторе всплёскивал руками в негодовании, ведь его в этом проклятом здании полиции держало одно несчастное дело, которое бы закончить за месяцок, да вернуться в подпольные больницы с крупной суммой на расходный материал. Так нет, тварь, что расхаживала гордым павлином по закоулкам, не желала выходить на свет божий. Четвёртая жертва полегла бездыханной.

Всё переставало иметь смысл, когда он приходил, распускал чернь волос и воротник строгого костюма, опускался с аристократичной грацией на кожаный диван, курил с чужих рук — человека, ради которого он здесь. Они обсуждали судьбы компаний вполголоса, никто не смел подойти, нарушить идиллию вальяжно раскинутого на спинке доктора и его спутника, сохранявшего осанку до последнего.

— Спасибо, Фанни. Только ты никогда не подводишь. // — Я почти четыреста лет прошу не называть меня так.

Панталоне нервно прокрутил на указательном пальце кольцо, затем поправил следующее, и следующее. Он привык следовать своим привычкам, и одна из них: избегать контакта с Дотторе. Но ситуация безвыходная, ему приходится смириться с этим.