У меня есть один маленький вопрос к этой вселенной. Какого демона я - Василиса Огнева?! Где же я так согрешила? Ну ничего. У меня есть я и эта демоническая котоподобная свинья, а значит - прорвемся!

В Турции существует поверие, что соловей, отведавший плод шелковицы, остается немым навсегда.

А Блум не верит в сказки. И в добрых фей, и в принцев на белых конях. Вот такая приземлённая, совсем не романтичная. Ни в отца, ни в мать. Или о том, как Блум не стала феей.

"У каждого есть свои скелеты в шкафу" - подумала я, наблюдая за тем, как Флора, оглядевшись, быстро забежала в кабинет профессора Палладиума. А в комнату к Винкс проскочила чья-то тень...

Я не верила в волшебство, давно переросла тот нежный возраст, когда на Новый Год с нетерпением ждешь Деда Мороза, но... Что-то пошло не так. Совершенно не так, иначе как я могу объяснить себе попадание в мультфильм своего детства?

После смерти Тсуна была готова к чему угодно: к аду и чистилищу, к пустоте и забвению… Но никак не к перерождению феей в мире ярких блёсток и наивных людей.

Натали не любила Маринетт Дюпен-Чен. Та напоминала ей о слишком многом.

Я чувствовала себя застывшей в янтаре мухой, во мне что-то застыло и покрылось льдом. Чужие голоса глухо доносились, словно через ком ваты в ушах. Механически растягивала непослушные губы в подобии пустой улыбки и что-то отвечала. Меня забрали д… домой. Жаль, что это не мой дом.

Она не понимала, куда она попала, и что ей нужно делать с этим новым телом, новой одеждой, другим центром тяжести, мягкими руками и врагами вокруг. Инстинкты внутри требовали выживать в любом состоянии, выпутываться из любого дерьма и тянуть своё существование до последнего.

После сеанса психологической взаимопомощи с мьсе Бражником жизнь Адриана изменилась в корне. Источник этих изменений — сделанная ещё в советской России настоящая русская женщина, сначала подралась с Парижскими героями и захомутала дядю Моля, а потом выдала ему презабавное прозвище и пообещала научить его сына ругаться на русском. А ведь ещё Наполеон Бонапарт говорил, что встреча с русскими может изменить жизнь. Вот только кто бы его слушал...

О вреде мультфильмов про принцесс и отцов-модельеров в отдельно взятом семействе

Цифры на запястье упрямо показывают сегодняшний день. Маринетт старается не расстраиваться, потирая надпись пальцами, как привыкла делать в моменты волнения, и убеждает себя, что у нее ещё есть время. Но все равно волнуется очень сильно, потому что этот особенный день подходит к концу, а она так и не встретила не то что свою судьбу, а вообще никого.

— У вас, кажется, шок. — Нет, шок у вас, потому что вы говорите какие-то глупости, — Маринетт приподнимается, продолжая его гладить, и Габриэль улыбается кончиком губ. — Я всегда говорю глупости, разве не так?

— Ну, поднимать планку по недостижимости мужчин всегда было у тебя любимым занятием. Кто следующий, Фридрих Ницше? — Ох, если бы. Но он довольно красив. В смысле, Ницше. — Маринетт, нет. Давай остановимся на Габриэле, хорошо? А еще лучше на Адриане. И разве между «одноклассник» и «отец одноклассника» не должно быть, не знаю, какого-нибудь среднего звена? Кого-то попроще, чем Габриэль, но посложнее, чем Адриан. Хотя бы Кота Нуара!

Может, наслать парочку акум? Убедить, что он неотразим, чтобы они точно не задумались о чем-то неправильном. Отлично сработает, наверняка, безотказно, пока не покажется это красно-черное недоразумение. Ну и что с того, что он злодей, харизматичный же! У злодеев всегда самый большой фанатский состав, назови кого угодно — Локи, Ганс Грубер, Джон Милтон, Джокер… Девушки любят погорячее, да со сложной судьбой — это же прямо о нем. Главное, про Волдеморта не вспоминать.

Габриэль замирает, понимая, что ведет себя, как трус. Он и есть трус. — Маринетт? — Да? — она оборачивается буквально на первой ступеньке, улыбаясь ему кончиками губ, и Габриэль, перестав дышать, отодвигает рукав пиджака обратно с запястья к локтю. Это движение дается очень тяжело, но он упорно игнорирует эту тяжесть, потому что знает, что поступает правильно.

— Не понравился избранник? — интересуется Габриэль, продолжая держать двери лифта, и Маринетт чувствует, что и без того дрожащие уголки губ сейчас треснут от напряжения и желания расплакаться. Понравился, — думает она с отчаянием и комом в горле. — Очень понравился, только вот он, кажется, совсем не хочет меня знать и даже не пытается меня найти.

Вот и все, — с философской обреченностью думает Маринетт, — сейчас меня уволят, и я больше никогда никуда не смогу устроиться, потому что быть уволенной Агрестом это несмываемое пятно. Спасибо, жизнь, было прикольно.

— Ты ведь со мной не из-за денег? — Конечно, из-за денег, душа моя, — смеется Маринетт самым чудесным смехом на свете, который Габриэль когда-либо слышал. — А еще из-за секса и тех миндальных кексиков, которые ты приносишь мне по утрам с кофе. Серьезно, откуда ты их берешь? Они идеальные.

Ему нужно, чтобы Ледибаг не раскрывала его личность, чтобы не делала его таким жалким на всю страну, чтобы не уничтожила его судами и компенсациями, не отбирала у него дело его жизни и, самое главное, надежду. Ему нужно, чтобы всё вернулось на круги своя, чтобы у него снова был Нууру, чтобы он все ещё верил, что может попытаться, но теперь талисманов ему не видать, да и ресурсов бороться за них у него больше нет.