Олежа не знает, что именно принято делать в таких ситуациях, поэтому делает первое, что приходит на ум, и вскидывает руку в неловком жесте, чтобы притвориться, что собирался почесать шею, если этот взгляд предназначался не ему.

У Антона под глазами темные мешки, почти черные, в свете мигающей с противным звоном отвратительно–белой люминесцентной лампы.

Он научился жить с тем, что его личка завалена фотографиями груди в сексуальных бюстгальтерах, ягодиц и иногда даже стояков. Антон каждое утро вздыхает и удаляет все эти сообщения, попутно блокируя их отправителей.

— Я… Я на кладбище ездил. Из трубки доносится долгое молчание. У Олежи сейчас бы подогнулись колени, если бы ноги были. Голос Антоновой матери взволнованный и почти суровый. — К тому мальчику, Олегу? По лицу Антона понятно, что он жалеет, что сказал правду. — Да, к нему. Мама, он Олегсей. Не Олег.

Антон отлично видит, как появляется тоскливая искорка в глазах Олежи каждый раз, когда они проходят мимо котов. С какой нежностью и грустью он гладит кошек, которые вьются разномастной толпой возле их подъезда и как он потом тщательно протирает руки влажной салфеткой. С каким мягким и безнадежным наклоном головы Олежа смотрит на котят за витриной зоомагазина; и как он потом улыбается ему, удобнее перехватывая пакет с покупками. Олежа хочет кошку. Очень хочет. А Антон, увы, аллергик.

[Кофешоп-АУ] Олежа привык к тому, что люди писали его имя неправильно. Но обычно, если указать на ошибку, они всегда исправлялись. Все, кроме баристы в кофейне около общаги. Случайно ли или намеренно – Антон упорно продолжал называть Олежу Олегом.

Антон вертит в руках билетик. Довольно тонкая лакированная бумага, неброский рисунок, буквы с завитушками, складывающиеся в слово «Гроза», а дальше фамилия режиссера, скошенные и поехавшие цифры ряда и места. Антон до последнего не собирался записываться, но когда в беседу с куратором пришло уже пятое сообщение о том что место осталось только одно, торопитесь записаться, он плюнул и решил, что театр – неплохая альтернатива подготовки к завтрашнему семинару.

Дима сидел, обхватив руками голову. Оставался ровно один день до экзамена, от которого зависело, останется он в университете или нет. Но проблема в том, что вся его группа не знает, что учить. Ждать помощи было не от кого, только если от его прекрасного соседа Душнова.

Раньше Олежа не оставался ни у кого на ночь. Но Антон был исключением. Из всех существующих правил.

Антон не уверен, что такому «плохому парню» пойдут цветы, но всё равно по окончанию спектакля протягивает Олеже букет. [AU, в которой все живы, никто не умер, а Олежа, ко всему прочему, играет в театре]