Мама говорит, что ему не нужна эта работа. Что с ними — с пидорами — лучше не контактировать. Говорят, они заразные. Говорят, у них — у педиков — диагноз на лбу написан. Рыжий никаких надписей не видит, а платят в Психушке неплохо. Если кто-то попробует его заразить или чего похуже — он в любой момент и с особым удовольствием насыплет ему в жратву цианида.

zombie!au. // Чэн смотрит на него в упор. На простуженные солнцем блекло-рыжие волосы, нездоровую бледность, рваное дыхание. Тремор, сжимающиеся кулаки. Мальчишка задыхается, но скалится ему в лицо. Мальчишка умрет через несколько часов, и варианта только два: ускорить процесс, всадив в голову пулю, или отсрочить, всадив в вену шприц.

— Н-да, так меня в сексе еще не отшивали. Ты или реально такой скучный, каким я тебя считала, или у тебя кто-то есть. Хотя я обоссусь от смеха, если ты, неприступный дядя Чэн-ни, способен любить, правда. Или чувствовать вообще, хрен тебя пойми.

music!au. // Рыжий — музыкант, и пока у него есть мозоли на пальцах, девять медиаторов по карманам и шесть упаковок запасных металлических струн, ему нормально. И не нужна ему слава, большая сцена и долбаные музыкальные агенты с глазами цвета активированного угля.

steampunk!au. // Тяню нравится это: переодеваться в нищего, лазить по гнили нижнего города и искать для брата хороших инженеров. До тех пор, пока он совершенно случайно не проваливается сквозь крышу чьей-то старой мастерской. До тех пор, пока не встречается, глотая пыль, с этими глазами цвета медных механизмов.

Чэн думал, что все отболит, пройдет, отпустит, что он отойдет на сто шагов назад и не упадет в раскол. Он, наверное, до сих пор хочет так думать, даже когда смотрит в янтарно-прозрачные глаза мальчишки. Даже когда понимает, что они встречают его ненавистью и ничем больше. Даже когда его и вправду больше не реанимируют.

Его черные бинты в бурых пятнах, кровь течет по роже — и он отвратителен, как дворовая псина или канализационная крыса. На таких даже смотреть не хочется. Но Чэн отворачивается, чтобы уйти, а он кидает ему в спину грубое «ну и иди нахуй». Поворачивается — и он не извиняется. А это уже не по правилам. На это уже нельзя не смотреть.

zombie!au. // — Укусили, спрашиваю? — повторяет парень, и Рыжий инстинктивно сжимает пальцы на рукояти ножа, чтобы на рефлексах не всадить его ему в глотку.

soulmate!au, в котором человек чувствует физическую боль своей родственной души. // Тянь сгибается посреди школьного коридора от разряда в солнечное сплетение и думает: да научись ты уже уворачиваться, кусок говна.

— В общем, — выдыхает Цзянь, — я знаю, что ты меня убьешь, хотя не знаю, почему меня, но кого-то точно убьешь, и чуть что, пожалуйста, не трогай лицо, это моя гордость. Я узнал... почти узнал, что, кажется, наверное, вполне вероятно, у Рыжего появилась девчонка, — он начинает пятиться назад, а Тянь прикидывает: утопить, задушить или отравить. И не то чтобы его.

Им по пятнадцать лет, они в закоулке за школой, абсурдно дикие — и у Рыжего проколоты уши ржаво-ледяной иглой уже дней семь. Им по пятнадцать лет, они в закоулке за школой — и Шэ Ли крадет его первый поцелуй своими губами с привкусом гнилого восточного ветра. Им по пятнадцать лет — и Рыжий не знает, почему от дрожи по всем костям так чертовски больно.

Шэ Ли все равно, свернет ли он Рыжему шею, если надавит еще сильнее. И все равно, если не свернет. Абсолютно плевать. Рыжий нежности не заслуживает. Шэ Ли же не заслуживает того, чтобы ему ее отдавать.

Спроси у кого хочешь в школе — каждый скажет, что там за дерьмо у Рыжего с отцом. Одно лишь слово своему брату — и вся биография будет у него на руках. Один щелчок — чертова раскрытая книга. Хэ Тянь мог достать все, даже не напрягаясь. Но вот он здесь, на полу его ванной, с разбитой мордой, с ядерной зимой в глазах, потому что хотел услышать все от самого Рыжего. А Рыжий в рот это все ебал. Без смазки, слюны и жалости.