О Верховенском и Ставрогине. О море и слащавых ассоциациях. Приятного прочтения, дорогие

— О, вы, верно, опять не понимаете!.. Я от вас без ума! От вас! И только! — продолжил Пётр Степанович свою нелепицу. — Я вас люблю, Николай Ставрогин! Люблю! Больше жизни люблю! — вскричал он вдруг с таким надрывом, что Ставрогин вздрогнул. — Хотите, я перед вами колена преклоню?! Я готов, я готов!..

Он смотрит не просто свысока, но как на пыль — как на букашку мелкую и немного мерзкую, и от этого взгляда внутри у Пьера всё сжимается, почти болит, но хочется почему-то не уйти, а бежать следом, ни на шаг не отставая. И он не уходит. Ставрогин запирает дверь на ключ и приказывает обросшим железом голосом: — Развяжите-ка мне шнурки.

В Ставрогине солнца немного, но ему и того хватало.

Аркадий полностью подался власти «мерзости», позволив ей затуманить свой разум.

- Ты хоть барался когда-нибудь? – от этого вопроса у Мэлса пересыхает в горле, и он сглатывает, прежде чем ответить. - Нет… - слово звучит неуверенно и слишком тихо.

— Я знаю, что тебе нужен я, — с хитрым блеском темных глаз промолвил Гарри, подошедший к юноше со спины. Он опустил руки Дориану на плечи и спустился чуть ниже, до обнаженных расстегнутым воротом хрустальных ключиц. Тот содрогнулся. — Тебе нужен тот, кто тебя направит, кто откроет глаза на истинное удовольствие жизни. Ты еще юн и совсем не осознаешь всю сладость момента, думаешь, что лишь в святости твоя цель. Да, ты чист, но совершенно этого не ценишь, Дориан. Больше думай, в чем выйти наружу.